Лариса провела пальцем по маминой картонке, а я молчал. Когда человек вспоминает маму, торопить его — последнее дело.
— Знала она, кому что. Придёт тётка за чайником, а мама ей: «Не этот. Вот этот бери». И ведь возвращались потом спасибо говорить. — Лариса подняла на меня глаза. — Я догадывалась, Беляев. Давно. Только знать не хотела.
Я взял из ящика нашу магазинную бирку, вывел чернилами «Табуретка — 4 000 ₽», у края карандашом «13» и «34» и привязал её к перекладине двойным узлом, как вязала Тамара Павловна.
— Мамин порядок, — сказал я. — Пусть ждёт своего человека.
Две картонки так и остались лежать рядом на прилавке. Днём сдатчиков с Уралмаша перехватывает скупка «Ладьи», тут же, на Ильича, и магазин держится тем, что несут нам ночью. А возьмёт «Ладья» Молоток — и проснувшиеся вещи нашей округи всю зиму пойдут к её дверям, мимо полки Тамары Павловны и мимо своих людей. Уступать ей Молоток я не собирался.
Весы я уложил в ту же сумку, в которой вчера ездила кукушка. Спать в подсобке за столом — удовольствие так себе, но час я урвал и поехал на Кировградскую.
* * *
Вывески в Доме быта на Кировградской уже сняли, и двери мастерских стояли безымянные. Коридор первого этажа загородили коробки, тележки и свёрнутые половики, мастера протискивались между ними боком, все с телефонами у уха. Съехать до конца пятницы надо было всем, кто не подписал акт «Ладьи».
Денис поджидал меня у входа, ещё в куртке после Берёзовского.
— Макс, гляди! — Он сунул мне телефон экраном вперёд.
Римма Фёдоровна на видео стояла в пуховом платке у нового белого котла и тыкала пальцем в окошко, за которым горело ровное синее пламя. В субботу оно у неё было жёлтое и рваное.
— Тепло, сынок! — сообщила она в камеру. — Котёл-то мне Гена купил!
— Газовщики подключили, она меня борщом накормила и всё равно покойному Гене спасибо сказала, — с гордостью доложил Денис. — И правильно.
Глядя на это видео, я и сам будто погрелся у того котла. Шутка ли, в субботу мы закрыли сделку в Берёзовском, а в среду у Риммы Фёдоровны уже горит синий огонь.
Денис спрятал телефон, и хорошее настроение у него на этом кончилось.
— А у меня беда, — признался он. — Пошли вниз.
По дороге к лестнице мы прошли мимо Гришиной мастерской. Дверь настежь, полки полные, на полу ни одной коробки, и самого Гриши нет. Собирать мастерскую он, видно, и не начинал. Акт до пятницы лежал у него неподписанный, а такое решение человек принимает сам.
Денисов угол в подвале я узнал разве что по верстаку, красному ящику и календарю девятнадцатого года, а вокруг них до потолка выросли коробки, и посреди этого добра стоял станок. Учебный токарный по металлу, из тех, что при Союзе стояли в любой школьной мастерской, зелёный, крашенный слой на слой. Сносу таким нет, только и весу в нём центнера три.