— Ну, уважаемый! Я честно купил, ты честно купил, и никто ни на ком не наварился. — Эдик вытер глаза перчаткой. — Так мы с тобой всю торговлю на Урале погубим! Ладно. Всё, что с характером, теперь сразу тебе вожу, до всяких Шувакишей.
Строки Аукциона не появилось, а значит, и очков за табуретку. Эдик плашек не видит и провести сделку не может, а самому себе вещь не проводят. Ничего, найдётся у табуретки её человек — продам ему, и Аукцион запишет мне все тридцать четыре очка. В нагрудном кармане у меня осталась одна записная книжка. Первые деньги, которые я заработал на «Ладье», ушли до рубля на весы и табуретку, да ещё девять тысяч своих сверху. Выходит, «Ладья» купила мне весы и сама о том не подозревает. Жаль, чек ей не пошлёшь.
Эдик укатил, а табуретку я поставил на нижнюю полку за прилавком, где у нас ждут своих хозяев вещи, которых я первому встречному не продаю. С прошлой недели там же дожидается хозяина утюг, купленный у Жеки. Лариса пробиралась к кассе, глядя в калькулятор, и, конечно, задела табуретку сапогом. Та свалилась набок и тут же со стуком встала обратно.
— Неваляшка, — определила она. — Ножки тяжёлые, вот и встаёт. Почём взял?
— Тринадцать тысяч, — ответил я.
Калькулятор смолк. Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке.
— Беляев, я в шестом году за тринадцать тысяч новый «Стинол» брала, — упрекнула Лариса. — Двухкамерный! А ты табуретки покупаешь, как холодильники. Транжира.
— «Стинол», Лар, если его уронить, сам не встанет, — возразил я. — А эта сама встаёт.
— Болтун ты, Беляев, — проворчала Лариса, но строгого лица не удержала и рассмеялась. Очки она надела обратно и снова взялась за калькулятор.
Поговорить с ней о Тамаре Павловне я собирался здесь, за её прилавком, и лучше времени, чем пустой магазин после Эдика, было не найти. Из внутреннего кармана я достал картонку с тёмным хвостиком нитки и положил перед Ларисой. Чернилами на ней было выведено «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», а ниже, мельче, «упрямый».
— Это из подвала Дома быта, — объяснил я. — Там такие висели под квитанциями на вещах с плашками, мы их все сняли. Почерк узнаёшь?
Лариса узнала его сразу. Нагнувшись под прилавок, она достала из жестянки одну из маминых бирок и положила рядом с моей. Экспертизы тут и не требовалось, обе писала одна рука, и у края так же стояли два карандашных числа.
— Мамина, — тихо проговорила Лариса. — Она на всё такие вешала. Я думала, это у неё торговое, для себя.
— Цифры на них те же, что вижу я. — Я положил палец на «65». — До последнего числа.