Глава 3
Лариса открыла магазин своим ключом в девять. Было первое ноября, воскресенье, только у Ларисы вместо воскресений бывают дни с выручкой и дни без. Стряхнув с воротника морось, она первым делом оглядела меня, стойку и калькулятор, будто тот за ночь мог наделать долгов.
— Акт. — Лариса протянула руку за ручкой.
Акт я положил на стойку, а ручку не дал.
— Сначала прочитай, — попросил я.
Читать акт я её не просил ни разу. Акты она складывала в синюю папку не глядя, и папка давно не закрывалась, держалась на аптечной резинке. Но зарок теперь был мой.
— Что ты натворил? — Лариса подняла на меня глаза поверх очков.
— Там всё написано, — ответил я и постучал пальцем по акту.
Она вздохнула, как вздыхают на кассе, когда стоящий впереди лезет в кошелёк за мелочью, и начала читать. На строке про оборудование кивнула, на строке про запасы тоже. На «Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила» хмыкнула. А на «Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я» молча положила акт и ушла в подсобку. Верить на слово она не стала, и правильно, на её месте я бы тоже пошёл смотреть. Лариса присела перед «Бирюсой» на корточки, потрогала вмятину пальцем с дорогим маникюром, вернулась и снова взяла акт.
«Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».
Лариса издала звук, будто в ней что-то лопнуло, потом ещё один, а потом захохотала до слёз, согнувшись над стойкой и колотя ладонью по акту.
— Мышей… — выговорила она. — У нас… нет!
И икнула.
— Нет, — подтвердил я. — Три дня ты на них грешила, а они ни при чём. Нехорошо вышло, мне перед ними даже стыдно.
— Пять лет… — Лариса замахала на меня рукой и снова икнула. — Пять лет пишешь «оборудование без повреждений». А тут сознался. Во всём. Даже в печенье!
— Особенно в печенье, — согласился я.
Пока она икала, я радовался, что ночью её здесь не было. Строки-то проступили сами, моим почерком, а так пусть думает, что у приёмщика в три часа ночи проснулась совесть.
Лариса налила воды из чайника, выпила залпом и задержала дыхание. Не помогло.
— Лампу прощаю, — проворчала она. — Вмятину тоже, раз уж «Бирюса» после неё тише гудит, я заметила. А «Юбилейное»…
Она полезла в сумку за кошельком и вытащила из него сложенный вчетверо чек. Чеки Лариса бережёт, будто письма от первой любви.
— «Монетка», четверг, — прочитала она. — Сто двенадцать рублей. Вычту.
— Из зарплаты? — переспросил я.
— Из совести, — бросила Лариса. — Но через зарплату.
Расписались мы оба, только синей папке на этот раз ничего не досталось. Лариса сунула акт к себе в сумку.