— А «навёл» — это что? — спросил я. — Мне после Шумилова пять очков пришло.
— Если после вашего слова продавец или покупатель передумал, Аукцион пишет вам четверть очков, которые получил продавец, — объяснила Надежда Аркадьевна. — Шумилов снял бы лот, а продал и получил двадцать два очка. Четверть от двадцати двух, без дробей, — пять очков.
Вот ведь как выходит. Аукцион начислил мне очки за слово с галереи, а Надежда Аркадьевна за такое же слово в следующий раз выставит меня за дверь. Но сегодня торги опять прошли без моей фамилии, как тогда в ГАДе. Хватит.
— Запишите меня на табло, — заявил я.
Надежда Аркадьевна отложила перо.
— Сто очков на вашем счёте и вещь с плашкой, которую вы вправе выставить лотом, — перечислила она. — Тогда будет и строка.
До ста очков мне пока далеко, на счету всего двадцать одно. А с вещью положение и того хуже. «Паркер» ушёл к Денису, у меня остался лишь оттиск, а оттиск лотом не выставишь. Вещь ещё надо было найти.
— У новеньких ста очков долго не бывает, — заметила Надежда Аркадьевна.
— Будут. — Спорить я не собирался, просто ставил её в известность.
Она задержала на мне взгляд. Я попрощался и открыл дверь.
— До завтра, Максим, — сказала она мне вслед уже без всякого льда, и такое «до завтра» было приятно услышать.
Двадцать шагов под жёлтыми лампами — и я переступил раму витрины. В магазине пахло старой «Бирюсой» и пылью.
Телефон на стойке всё ещё снимал. Я остановил запись и промотал назад. Коридора на ней не было, одна витрина — тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Вот я перешагиваю раму, подхожу к стеклу и пропадаю в нём. Тридцать пять минут витрина стоит без меня, только счётчик бежит в углу экрана. И вот я так же выхожу из стекла и иду к стойке, камере навстречу.
Я отмотал запись к тому месту, где пропадаю в стекле, и стал листать её покадрово. Вот я заношу ногу у самого стекла, а на следующем кадре меня уже нет, хотя счётчик в углу идёт без скачка. Середины у этого шага не было.
Знаете, как пробирает, когда переворачиваешь вещь донцем вверх и находишь клеймо? Вот и меня пробрало так же.
Положив телефон, я оглядел магазин — стойку, полки с чужим хрусталём, витрину с пыльным самоваром. Возьму Молоток — и торги встанут здесь, за этим стеклом, и не на тридцать ночей, а до следующего ноября. Сюда понесут вещи, сюда придут за ними те, в чьих руках им самое место, как этой ночью старик пришёл за своим голосом, и под заключениями будет стоять моя фамилия.
Я посмотрел на свою правую руку. Сегодня я её первым не протянул Гладких. Будет на чёрном табло и фамилия Беляев, и пусть у Гладких глаза сами за неё цепляются. А там она встанет и выше «Ладьи», и Молоток из футляра возьму я.