— Дома перечитаю, — пообещала она и опять икнула.
* * *
Деньги я зачем-то пересчитал ещё на остановке. А вдруг за ночь их стало больше? Не стало. Две тысячи восемьсот двадцать рублей в правом кармане и ноль в левом, а к десятому ноября хозяйке нужно восемнадцать тысяч, и её племянник из Серова, судя по последнему звонку, уже примерял мой диван. Зуб ныл, как жилец, который не платит и съезжать не думает. Комната, долг и зуб остались при мне, и жизнь, в общем, была та же, что вчера утром.
Но вчера утром ночь была для меня просто сменой. А теперь у неё были жёлтый коридор за витриной и счёт у меня перед глазами — двадцать одно очко, следующая ступень на сорока. Всю дорогу в маршрутке я разглядывал это «на 40», как в детстве нераспечатанную жвачку «Турбо», и гадал, какую машину покажет вкладыш.
Дома я рухнул на диван и проспал до вечера без всяких снов. Даже зуб, кажется, спал.
* * *
Лариса позвонила в семь, когда я варил пельмени.
— Спишь? — спросила она вместо «здравствуй».
— Уже нет, — отозвался я.
— Тогда слушай, — продолжила Лариса. — Днём приходил один из «Ладьи». Молодой. Кирилл Лаврентьев, визитку оставил. Костюм как влитой, а говорит, будто рекламу читает.
Я выключил газ. Какие уж тут пельмени, когда «Ладья», да ещё наутро после вчерашнего.
— Какую рекламу? — насторожился я.
— «Мы заходим в локацию». Это он про Уралмаш. «Оптимизация ассортимента». Это он про мой магазин, — передразнила Лариса.
Уралмаш, конечно, много кем побывал — соцгородом, заводом, районом, словом из новостей девяностых. Но локацией его до сих пор никто не обзывал.
— И что он у тебя оптимизировал? — спросил я.
— Всё старьё, — ответила Лариса. — Оптом, не глядя. Хрусталь, сервиз «Мадонна», книги, лампы, подсвечники из витрины. Шестьдесят тысяч наличными, я два раза пересчитала. Полки пустые, подчистую.
— Тот хрусталь, который мы четыре года не могли продать? — уточнил я.
— Свой, выкупленный. И три уценки, — подтвердила Лариса.
В трубке защёлкал калькулятор.
— Я сначала обрадовалась. — Лариса вздохнула. — Шестьдесят — за то, что я и за тридцать отдать не могла. А потом он попросил самовар.
— Какой самовар? — не понял я.
— Из витрины. Мамин. — Голос у неё сел на полтона. — Я ему «Мамин. Не продаётся», а он мне своё «Услышал вас, вернёмся к вопросу». Макс, это что значит — «вернёмся к вопросу»?
— Это значит, что вернётся. — Успокоить её хотелось, только не враньём же.
— Мне касса нужна. Касса, понимаешь? — Уж мне-то Лариса могла этого не объяснять, у самого в кармане было негусто. — Шестьдесят тысяч я тут же за октябрьскую аренду отдала, а к тридцатому ещё четыреста — за аренду и по кредиту. А от этих денег мне почему-то не по себе. Москва за так не платит.