— Не платит, — согласился я.
— И про тебя спрашивал, — добавила Лариса. — Кто, говорит, у вас по ночам сидит. А я ему — кто надо, тот и сидит.
И положила трубку.
Этот хрусталь я четыре года переставлял с полки на полку, и за всё, что увёз Кирилл, никто в здравом уме не дал бы шестидесяти тысяч. Московский дом, у которого лоты идут на миллионы, не поедет на Уралмаш за сервизом «Мадонна». Когда скупщик берёт у тебя всё оптом и не глядя, он тебя прикармливает. Привыкнешь брать у него деньги — и он вернётся, потому что на самом деле ему нужен самовар.
Вчера ночью Гладких узнал меня на галерее, а сегодня днём «Ладья» уже стояла у нашей стойки. Совпадения, конечно, бывают. Только за пятнадцать лет в оценке я их видел меньше, чем подделок. И зачем Кириллу знать, кто у Ларисы сидит по ночам?
* * *
В одиннадцать я пришёл на смену, и с порога меня взяло сомнение, наш ли это магазин.
От сервиза «Мадонна», простоявшего у нас три года, в пыли остались чистые круги от тарелок. Книжная полка оголилась до фанеры, и только дублёнки на вешалке Кирилл не тронул, так что магазин стал похож на квартиру, из которой хозяева съехали, а пальто в прихожей забыли.
Витрина тоже опустела. Подсвечники уехали вместе с хрусталём, и в углу полки, серый от пыли, остался один самовар — пузатый, латунный.
Я погасил лампу в витрине. Стекло потемнело, и в нём, как вчера, открылся коридор с жёлтыми лампами, только сегодня мне было не до него.
А над нашим самоваром, оказывается, висела плашка.
Прозрачный прямоугольник был развёрнут не к улице, а внутрь магазина — к стойке, к тому, кто за ней стоит. Вчера я его прозевал. Смотрел-то я в коридор, а на полку и внимания не обратил, да и самовар стоял за подсвечниками, и плашку заслоняли их рожки. Сегодня он стоял один.
Предмет: самовар.
Свойства предмета
Что делает: держит дверь для своих.
Зарок: не продавать.
Вторая цена: 30 очков.
Именной курс: 80 очков.
Я перечитал её дважды.
Тридцать очков у пыльного самовара, мимо которого я хожу со шваброй! Вчера Надежда Аркадьевна объяснила, почему витрина пустила меня, а почему дверью стала именно наша витрина, не сказала. А дверь всё это время держал вот он, в углу, под слоем пыли. Держит дверь для своих, и если его продать, зарок нарушен, сила уходит и дверь закрывается.
Кто они, эти «свои»? Я, пятый год стоящий за этой стойкой? Лариса, чей это магазин? Её мама, заведовавшая комиссионкой ещё в те времена, когда «Бирюса» была новой? Самовар мамин, Лариса сама сказала. Продавать его нельзя, а именной курс у него восемьдесят, и над чьей рукой повиснут эти восемьдесят, я не знал.