* * *
«Три безмена» оказались большим тёплым двором, где пахло хлебом и дёгтем. Хозяин, толстый, в кожаном фартуке, услышал «от Хольма», потом услышал «Торн» и уронил кружку.
— Эдвина Торна дочка? Из Вельма? Марта! Марта, иди сюда, Эдвина дочка приехала!
Его жена выбежала из кухни в муке по локоть, посмотрела на моё платье, на Мию, всплеснула руками и заплакала. Нас посадили у печи. Мне налили щей, Мии дали пряник в виде коня, и трое купцов за соседним столом по очереди подошли сказать, что помнят моего отца и что он никогда не обвешивал.
Я ела и глотала слёзы вместе со щами. Семь дней назад я думала, что на всём свете меня помнит одна прачка Ханна.
Комнату нам дали наверху, с изразцовой печкой. Я уложила Мию, села рядом и стала смотреть, как темнеет окно. До жара оставалось часа три. Караул стоял у ворот на Гербовой.
В дверь постучали.
— Кто? — Я вскочила. Сердце у меня подпрыгнуло, хотя я знала, что это не может быть он, что ещё светло.
— Откройте, — сказал женский голос, тихий и злой. — Я одна. Меня зовут Селеста, и мне есть что вам продать.
Я открыла. Не надо было, он велел не открывать, но я открыла.
Она вошла, не дожидаясь приглашения, и встала посреди комнаты, подобрав подол, чтобы не коснуться половика. На ней была бархатная шубка с горностаем и вуаль до подбородка. Она откинула вуаль, оглядела изразцовую печь, кувшин с отбитой ручкой, Мию под лоскутным одеялом и сморщила нос.
— Щами пахнет, — сказала она. — Впрочем, вам, наверное, привычно.
— Говорите, зачем пришли, или уходите.
— Какая вы стали смелая. А за ужином у вас голос дрожал. — Она села на единственный стул и стянула перчатку. — Я две недели не выезжаю, госпожа Вардан. Знаете, как меня теперь зовут в столице? «Та, на которую надели женино». Мне поют это под окнами. Отец сказал, что после Сбора выдаст меня за вдовца с Соляных копей, ему шестьдесят, и у него нет зубов. И всё это из-за вашей побрякушки.
— Из-за моей?! — Я шагнула к ней. — Это подвеска моей матери! Вы сидели в ней напротив меня и смеялись громче всех, когда меня назвали нищей!
— Тише, девочку разбудите. — Она даже не отодвинулась. — Да, смеялась. Мне сказали, что вы приживалка, которая сочиняет про себя сказки. Мне сказали, что камень бабушкин. Откуда мне было знать? Я не читаю чужие оправы.
Она была красивая и злая, и ей было, наверное, лет двадцать. Я смотрела на её голые белые пальцы и думала о своих, красных от щёлока. Мне хотелось взять её за горностаевый воротник и выставить за дверь.
— Что вы продаёте?
Она расстегнула шубку и достала из-за корсажа свёрток, перевязанный лентой. Сверху, на ладони, она держала кольцо.