— Я пускаю туда мать больного ребёнка. Это мой дом, матушка, и я, кажется, впервые за пять лет посмотрел, что в нём делается. — Он повернулся ко мне, и голос у него был ничуть не теплее. — Дров тебе утром не принесли?
— Нет.
Он посмотрел на Орвика, который как раз показался в конце коридора с моей кочергой в руке. Тот остановился.
— В полдень, — сказал мне Кайден. — В кабинете. И вымой руки, ты будешь трогать мои книги.
Он ушёл. Я стояла и боялась поверить. Нэсса, поджав губы, открыла передо мной дверь.
Свекровь задержала меня за рукав, там, где штопка. Она наклонилась к моему уху, и на меня пахнуло розовым маслом.
— Радуйся, пока можешь, — сказала она почти нежно. — Лекарь говорит, кровь у девочки такая сильная, что он подобной не видел. А мой Рейнар до пятнадцати лет даже свечу не мог зажечь. Вот я и думаю, милая. От кого же ты её нагуляла?
В полдень я стояла перед его кабинетом и не решалась постучать. Мия спала в детской под настоящим пуховым одеялом, за ней обещала приглядеть кухарка Берта, единственная в этом доме, кто за пять лет тайком сунул мне кусок пирога. Руки я вымыла трижды, до красноты. Чище они от этого не стали, кожа на них давно потрескалась от щёлока.
— Входи, — сказал он из-за двери, хотя я так и не постучала.
Кабинет был больше всего нашего крыла. В камине лежало целое бревно и горело ровно, без дыма. Вдоль стен до потолка стояли книги в тёмной коже, сотни, и на каждом корешке было вытиснено число. Я поняла, что это расходные книги рода, по одной на каждый год. Кайден сидел за столом и писал. Он не поднял головы и не предложил мне сесть.
— Вчера ты сказала, что кому-то в моём доме тепло на твоих дровах, — произнёс он, дописав строку. — Это было сказано громко, при мне, о людях, которые служат роду дольше, чем ты живёшь на свете.
— Я сказала правду.
— Правду я проверяю по книгам. — Он взял со стола толстую тетрадь и бросил на край, ко мне. Она проехала по сукну и чуть не упала. — Дровяные счета за пять лет. Здесь каждый воз, который завезли в западное крыло. Ты хвалилась, что умеешь считать. Найди мне свои дрова, купчиха. Или признай, что топила плохо, а жаловалась хорошо.
Он думал, что я не разберусь. Я видела это по тому, как он сразу вернулся к письму. Для него я была лавочница, которая умеет отвесить крупу и обсчитать на медяк.
Я взяла тетрадь. Сесть было некуда, кроме кресла напротив него, а в него меня не звали, и я осталась стоять у края стола. Рядом с чернильницей стояла тарелка. На ней лежал хлеб, белый, с толстой коркой, половина холодной курицы и сыр. Он, должно быть, ел за работой и не доел. Я не ела со вчерашнего утра. Запах был такой, что у меня закружилась голова, и я стала читать, чтобы на тарелку не смотреть.