Взгляд старика оттаял.

— За здравие или упокой? — спросил деловито.

— Чтоб уцелел, — сказала Люба. — Живым вернулся.

— Тогда за здравие, — заключил старик и достал бумажку. — Крещеная?

Люба кивнула. Как всех деревенских детей, ее окрестили в младенчестве.

— А он?

— Наверное. Он до революции родился, тогда всех крестили.

— Не обязательно, — возразил старик. — Если иудей или мусульманин…

— Он — русский!

— По всякому бывало… За некрещеного на общей молитве нельзя.

Старик подумал, спрятал бумажку и придвинул ей свечку.

— Помолитесь сами! Вам можно. Да и лучше самой.

— Я не знаю молитв, — сказала Люба. — Забыла.

— Вы своими словами, — посоветовал старик. — Как на душе лежит. Главное, чтоб от сердца…

Люба положила на столик десять рублей, старик отсчитал сдачу, но Люба отодвинула деньги. Старик кивнул, забрал деньги и положил рядом со свечой алюминиевый крестик на шнурке.

— Наденьте!

Люба покачала головой.

— Не обязательно на шее, — сказал старик. — Можно в подкладку зашить. Сейчас многие так делают.

Люба сунула крестик в нагрудный карман, взяла свечку и направилась к иконостасу. Здесь она неумело затеплила свечу, вставила ее в отверстие на подсвечнике и замерла. С темной иконы напротив смотрел Спаситель, словно вопрошая: «Ты здесь зачем?»

— Я… — произнесла Люба одними губами. — Хочу попросить… Пожалуйста! Пусть он уцелеет! Пусть вернется живым! И пусть мы… — она подумала и добавила: — Это не обязательно, Господи! Главное, чтоб выжил…'

Она поднесла щепоть ко лбу и перекрестилась. В последний раз она делала это совсем маленькой, давным-давно. Но рука не забыла…

Опаленный бок старого грузовика был плохим прикрытием. Олег понимал это, но надеялся, что такого же мнения придерживаются и немцы. Не поверят, что русский танк спрятался за кучей коптящего железа. Было бы хорошо, если б не поверили.

Ильяс возился со снарядом.

— Сколько осталось выстрелов? — проорал Олег, хотя ответ был ему известен.

— Четыре.

Чего спрашивал? Снаряды не кошки, не размножаются. Совсем недавно подобрали развороченные ящики у разбитой батареи, увеличив арсенал до девятнадцати выстрелов. И вот из этого богатства осталось всего ничего. На минуту боя. Раз, два, три… И последний — пух! А потом?

— Ну, что медлишь, Ганс?

Впереди гудели моторы.

…Вчерашним вечером, когда двухдневный натиск фашистов начал ослабевать, у остатков полка Кутепова появились надежда. На передышку. Но, как оказалось вскоре, надежда необоснованная. Немцы перебросили из ушедших к Смоленску частей эскадрилью пикировщиков и пошли в последнюю решительную атаку. Прошлись артиллерией по позициям полка, ракетами указали «Штукам» пулеметные гнезда, минометом добили последнюю, спрятанную в подземном капонире «сорокопятку». И двинулись.