— В Могилеве.
— Живы?
— Неизвестно. Могилев в кольце. С войсками в городе нет связи.
— Там… — Люба помедлила. — Тяжело?
— Бои идут на улицах города…
Люба опустила взгляд, вздохнула.
— Нам остается верить и ждать, — сказал генерал. — Выше голову, товарищ младший лейтенант! Вы же комсомолка!
Выйдя из здания ГАБТУ, Люба двинулась вдоль улицы без всякой определенной цели. Спешить было некуда. В общежитии командного состава НКВД, где ее поселили, в это время там не души — все на службе. Взгляд Любы упал на афишу кинотеатра: показывали довоенную комедию «Волга-Волга». К кассе кинотеатра змеилась очередь: зрелища в это тяжелое время были чрезвычайно востребованы, билеты расхватывали. Разумеется, лейтенанту НКВД билет бы нашли, но Любе сейчас не хотелось в кино, тем более, на комедию. Она прошла мимо, провожаемая любопытными взглядами. Девушка в форме командира НКВД с перевязанной рукой и медалью на гимнастерке… Во взглядах людей сквозило уважение, но Люба не замечала никого. Она шагала по тротуару, думая о своем, пока не остановилась у большого здания с куполами на крыше. Стены церкви были обшарпанными, давно не знавшими ремонта, но все равно храм выглядел красиво и величественно.
С минуту Люба постояла, удивляясь тому, куда принесли ее ноги, затем оглянулась по сторонам и шмыгнула в приоткрытую дверь. Внутри церкви стоял полумрак. У иконостаса теплилось несколько свечей, сладко пахло растопленным воском и ладаном. Последний запах едва угадывался. Людей в церкви не было. Только две женщины били поклоны перед иконой Божьей Матери в левом углу: одна из женщин была пожилой, вторая — помоложе. Внезапно женщины опустились на колени, приложились лбами к полу и замерли.
Люба повела плечами. Как все комсомольцы она не верила в бога, зато в него верила мать и бабушка.
— Бога нет! — говорила им Люба. — Учитель сказал.
— Пусть говорит! — отвечала бабушка. — Ему положено. А ты — молчи! Если не дура…
Тогда Люба страдала, понимая, что нелегко выкорчевать закостенелое мракобесие из родственников. Бабушка и мама ходили в церковь, но Любу с собой не звали — и то ладно. В свою очередь Люба раз за разом пыталась их перевоспитать: она любила мать и бабушку. Бог и церковь находились за границей ее интересов, на пути, которым шагала страна, пережиткам не осталось места. А вот теперь почему-то нашлось…
Осмотревшись, Люба заметила у входа столик с разложенными на нем свечками. За столиком сидел старик с длинной седой бородой и настороженно смотрел на Любу. Поколебавшись, она направилась к нему.
— Мне помолиться, — сказала тихо. — За человека.