Я подгладил повязку на руке.

Удачно последняя операция прошла. Фрица взяли крупного, с документами, погоню покрошили, сами уцелели. Олега вот только ранили, да одного из парней Горовцова поцарапало, но в сравнении с потерями немцев это ничто. Нравится мне так! Когда за пленным самолет прилетел, хотели и рыжего забрать. Пришлось погудеть. И что перелет не вынесет, и что отряду без него никак — все выложил. В центре не настаивали, летчик — и подавно. Ему даже лучше — боялся перегрузить свой «кукурузник». Бойцы радовались, что командир остался, я — тоже. «Кровника» терять нельзя. Увезут за линию фронта — ищи по госпиталям! Мне долг закрыть надо, в равновесие вселенную вернуть. Не зря Аллах мне эту ношу отмерил. Каждому воздается по делам и силам его. Мне, не успевшему отомстить, второй шанс выдали. Как ни муторно, как ни воротит, а делать надо. Не мне решать. Кисмет…

В руке заныло, еще раз погладил повязку. Рана старая, а заживает долго — ноет по утрам. Винтовку держать трудно. Если немецкий «Маузер» то еще кое как, а вот «мосинка» стволом клюет — сбалансирована хуже, да и тяжелее.

Вздохнул… Аля ластиться стала. По спине гладит, в глаза заглядывает. Покойный муж ее лаской не баловал. Он на двадцать лет старше был, после сорока женился. «Польский кавалер», как говорит Климович. Холостяковал долго, а любить не научился. Она только со мной поняла, как это сладко. Прилипла — не оторвать. Хозяйство забросила, только и дел, что милого кормить да ласкать. Жалко ее. Сколько баб у меня в Москве было — ни одну не жалел. Тем сучкам только бабло да потрахаться, других интересов нету. Эта любит, по всему видно. По местным меркам Аля — завидная невеста: дом, хозяйство… Все мне отдает, только останься. До нашей войны ей дела нет. Братик ее Михал туда же: оставайся! Да только рыжий ждать не будет — уйдет. Где потом искать? Друга держи близко, а врага еще ближе.

— Чэму вздыхаешь?

— Душа болит, Алечка.

— По цо?

Посмотрел я на нее. Опять заведет, как хорошо мне с ней будет. «Советы уйдут, немцы уйдут. Будешь жить, як пан». Не буду!

— Воевать мне надо, Аля! Война идет, а я на печи бока отлеживаю.

Всплеснула руками, запричитала по-польски и убежала в сени. Ревет… Муторно на душе, будто котенка несмышленого обидел…

Пододвинул кувшин, отпил. Холодная простокваша скользнула по горлу, отрезвляя мысли. А, ведь, соврал ей. Не хочу я воевать. Мы тут давеча с Михалом да Горовцовым по бимберу ударили, благо отдых у войска. Разговорились. Горовцов Михала допытывал, как это вышло, что такой лоб в Красную армию не пошел, на хуторе спрятался? Михал ему по полочкам разложил, даром, что крестьянин и в русском через слово путается.