Строй сломался и потек к калитке. Детский сад! Это с одной стороны. С другой такие вот пацаны, если верить воспоминаниям, и тащили на себе тягость войны. Пусть собирают оружие и готовятся. Пройдет полгода — год, и партизанский отряд появится. Из Москвы кого-либо пришлют, или местные сообразят — без разницы. С оружием пацанов любой примет.

Илья вопросительно смотрел на меня.

— Ну что? — спросил я. — Поговорим?..

Ильяс.

Тяжело бабам на войне. Мужикам не сладко, а уж им — как зайцу курево. Так, вроде, в старом фильме или книге кто-то сказал. Правильно приметил… Все равно, с кем ведется война, какие у нее цели, под каким знаменами армии, кто в итоге победит. На поле боя остаются убитые мужчины, а это значит, что где-то зарыдают матери, жены и сестры. Отцы и сыновья постараются отомстить, а женщинам остается только плакать. Насмотрелся. Вспомнилась сестра Эльмира, после смерти мужа решившая стать шахидкой. Тогда ее пришлось запирать в подвале на две недели, чтобы дурь прошла.

Я вытер губы полотенцем и отодвинул тарелку. Аля, не отрываясь, смотрела на меня; от этого взгляда становилось неуютно. Мурашки — не мурашки, а легкое покалывание по хребту пробегало.

Она улыбнулась и пододвинула котелок:

— Проше. Ешь.

Странная еда. Суп из лука, грибов и кусков мяса с добавлением какого-то кефира и муки — поливка. Еще в ней много тмина. Сержант называет поливку бурдой, а мне нравится. Дом напоминает. Еще б вместо свинины баранину…

Когда мы вломились на хутор, хозяйка испугалась. Мужики в форме, здоровенные, небритые, с оружием… Запричитала по-польски, брат ее за топор схватился. Еле успокоили. Утряслось. Разговорились, перестали зыркать друг на друга. Я заметил на стене портрет усатого мужчины в польской военной форме на стене, спросил, кто? Оказалось, муж Али, убитый недавно.

Дурное дело — баба на войне. Среди войны, вернее. Ни прислониться к кому, ни за спину спрятаться. Мужа хуторянки призвали в польское войско в тридцать девятом. Ветеран-улан, один из тех, кто должен был полонизировать «всходни крэсы», погиб при защите Люблина. Потом явились советские части, молодая вдова оказалась за пределами Польши. Хотя какой Польши? Исчезло государство, выбор встал между «Советами» и «германцем». Она осталась: брат посоветовал. Его тоже призвали, но Михал сумел уцелеть. Даже плена избежал — как немецкого, так и советского. Пробирался к сестре от самой Варшавы, ночами, — и дошел. Аля его спрятала, дала костюм мужа, осмотревшись, Михал явился в сельсовет, где сказал, что в польской армии не служил, дезертировал по дороге. Поверили. В селе Михал приженился, к сестре заглядывал время от времени. Хороший брат, но все ж не опора: ночью не обнимешь, в плечо не поплачешь…