Покойный муж Али был арендатором, это спасло вдову. Будь земля своя, пошла бы, как кулачка, по этапу… А так забрали лошадей, да налогами обложили. Председатель колхоза попался не вредный, на красивую вдову поглядывал с симпатией и не досаждал. Хозяйство сохранилось — до новой войны.

Немцам Аля не обрадовалась — ненавидела за мужа убитого, но и русским помогать не рвалась. Пришлых вояк опасалась, но еще сильнее боялась за хозяйство. Вдруг заберут все, вычистят до соломинки. Сама готова была топор взять. Есть в крестьянах такое иррациональное — погибнуть за родную хрюшку. Только рыжий смекнул. Велел нести в дом трофеи на бартер. Как увидала хуторянка товары, так про топор забыла. Сахар, соль, спички — немцев мы хорошо подчистили. Тогда разбираться некогда было, валили в прицеп все, что под руку попадалось. Среди захваченных у немцев канистр одна оказалась с керосинам. Нам без нужды, а в деревне — на вес золота! Аля аж подпрыгнула, как рыжий презентовал. Руки затряслись. Керосин — это свет, его в лампы заливают, поскольку электричества на хуторе нет, и не предвидится. За такие подарки из нахлебников сразу в друзей превратились. По-другому нельзя — нам отлежаться надо было, затаиться, чтоб облава мимо прошла. Хутор у Аариции (это Алю так зовут) — на отшибе, вдова польского осадника, по мнению немцев, укрывать большевиков не станет — лучше варианта и представить нельзя. Так что сговорились.

Танк поначалу оставили в лесной балке километрах в трех, прикрыв сверху ветками. Следы траков и прицепа затерли, раненых перенесли в сенной сарай. Еда у нас была своя, но Аля не пожалела свинку. А к мясу — и самогону. Хороший у нее бимбер, ароматный.

У нас с ней быстро сладилось. Стройная, ладная, здесь говорят — «гожая», Аля зацепила меня сразу. Она тоже поглядывала. Так что симпатия взаимная образовалась сразу. Вроде и не настаивал никто, все само собой закрутилось. Поулыбались, поболтали, кровать пошла показать, где ночевать, да так там и осталась.

— Проше… Ешь. По цо чэкаш?

Придвинул тарелку, взял ломоть хлеба. Нельзя хозяйке отказывать. А она ладонью щеку подперла и глядит, наглядеться не может. Я ем. Тяжело бабам на войне. Если прислониться не к кому, то и в мирной жизни несладко, но на войне особенно тяжело.

— Уффф… Не могу больше!

Рассмеялась, но котелок унесла.

Олег в летней половине дома валяется, силы восстанавливает. У нас передышка. После того, как залетный «фэсбэшник» отряд в подчинение определил, рыжий сам на себя не похож. Он к фронту рвался, а тут приказано остаться и вредить немцам — по приказу из центра. Там, мол, лучше знают, когда и как. Может, это и неплохо — передышка. Только разменять нас могут на раз-два. Дела у русских — хуже некуда. Решит какой-нибудь генерал реноме свое поднять, а что может быть лучше, чем удачная операция в немецком тылу? Для них «удачная», а для нас? Русские своих никогда не ценили: что в эту в войну, что в наше время. Диверсанты — инструмент одноразовый. Уцелеют — хорошо, нет — новых подготовят. Мы «фээсбэшникам» даже не свои — так, «приблудные».