Я молча кивнула.
Это звучало слишком знакомо. Даже для моего мира.
— Сильнее всего, — продолжил Элган, — люди исказили дар Немеи. Справедливость — вещь тяжёлая. Её трудно не перепутать с гордыней, особенно тем, кому хочется считать себя лучше других. Так из мысли о законе и воздаянии выросла самодовольная вера в избранность света. Орден Истины постепенно начал видеть в себе не только служителей закона, но и почти высшую породу людей. Не весь орден, конечно. Не все светлейшие. Но достаточно, чтобы это стало заметно.
— Почему именно Орден Истины? — переспросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал естественно.
Я уже слышала, что есть Орден Истины, Орден Покоя, Орден Милосердия и Орден Грани. У каждого свои служители, свои обязанности, свои дары и своя слава.
— Они должны были бы помнить своё предназначение лучше других, но слышат истину всё хуже, — ответил он.
— А вы из Ордена Покоя? — спросила я.
— Да. Тёмные служат смерти как части порядка, а не как ужасу. Хоронят границу между живыми и мёртвыми, следят за тем, чтобы скорбь не превращалась в безумие, а память — в осквернение.
— Орден Милосердия — это Лиора?
— Верно. Лечение, приюты, помощь слабым, забота о сиротах, больных, роженицах. Но не только это. Лиора — не про сладкие слова. Её милосердие требует силы. Иногда большей, чем суд.
— А Орден Грани?
— Фатена. Видящие, провидцы, толкователи нитей судьбы, хранители знаков пути. Самый трудный дар. И самый неудобный для всех остальных. Фатену забывают первой, потому что её дар опасен для ума. Видящие путают сроки, говорят загадками, часто знают больше, чем могут объяснить. Потому люди любят обращаться к ним только тогда, когда уже прижаты к стене.
Я подумала о Миртене.
Элган тем временем замолчал ненадолго, потом продолжил уже чуть тише:
— Представление о Морвене тоже исказили. Из страха. Люди боятся смерти, и это естественно. Но страх глуп, он быстро превращает непонятое в зло. Так многие начали путать покой Морвены с ужасом, а её тьму — с чем-то опасным и злым. Особенно те, кому выгодно стоять подальше от кладбищ и поближе к власти.
— Но ведь вы сами называете себя тёмными, — осторожно заметила я.
— Конечно, — спокойно ответил он. — Потому что это не оскорбление. Тьма — это не только страх. Это ночь, в которой спят дети. Это земля, в которую кладут семя. Это могила, что принимает тело. Это тишина, в которой душа наконец перестаёт метаться. Люди, которые видят в тьме только зло, слишком мало прожили или слишком удачно жили.
Мне нечего было на это возразить. Слова старика не звучали как красивая проповедь, в них была простая старческая мудрость.