«Одоевский и Хованский, конечно, нашли общий язык по поводу помощи мне и даже сдружиться успели. Вот только каждый на себя одеяло тащит и каждый печется о роде своем», — промелькнуло у меня в мыслях после услышанного.

— Может, и приглядим, — буркнул Хованский.

— А про Ксеньку Годунову ничего не слышно? Куда ее, ежели царь женится? — решил я перевести тему, пока не разругались князья.

— Известно куда! — хмыкнул Одоевский. — В монастырь спровадят али придушат по-тихому, али еще чего. — А так о ней и вовсе не слышно, будто и не было никогда.

— Это да, — кивнул Хованский, соглашаясь с Одоевским.

— О чем еще говорят на Москве? Неужто это все новости? — подключился к беседе мой дед.

— Да много чего, вот в прошлом месяце дьяк Афоний помер, токмо, поговаривают, не сам. Жинка ему помогла, вроде как бил он ее смертным боем, вот она его и спровадила на тот свет, — усмехаясь, рассказал Одоевский.

Пир так и пошел, Одоевский и Хованский продолжили рассказывать разные смешные и забавные случаи, произошедшие в Москве.

Я тоже активно участвовал в разговорах, вот только мои мысли скатывались то к Шуйскому, то к будущей невесте царя Мнишек.

Также мне в голову пришла мысль, что обо мне из простого люда мало кто знает. Вот о Шуйских знают, а о Старицких забыть успели, и это надо будет исправить, вот только как? Умной мысли на этот счет так и не пришло в голову.

Как стемнело, все отправились по опочивальням, с утра вновь в Собор Глеба и Бориса на заутреннюю молитву, где рядом со мной стояли князья Хованский и Одоевский.

После собора в первую очередь я провел их в стекольную мастерскую.

Мой взгляд, все еще немного застывший после посещения собора, скользил по мастерской Тарая. Помещение оглашалось звуками работы, Тарай вместе с сыном с ловкостью управлялись с огнем, плавя массу, которая в скором времени превратится в стекло.

— Вот это работа, — произнес я с гордостью, оглядывая князей, которые молча и с интересом наблюдали за процессом. — Мастерство, которое стоит внимания. Нигде больше на всей земле православной такого не делают, только у меня.

— И что здесь делают? — протянул Иван Никитич Одоевский.

— Стекло, — и я, шагнув к одному из ведер, в котором хранились уже сделанные бусы, взял пригоршню и протянул князьям, которые тут же начали их с интересом рассматривать и нюхать.

— Не стоит, — остановил я Хованского, когда он потянул бусину в рот, то ли попробовать, то ли лизнуть. — Она раскрошиться может, и ты поранишься, а ежели во рту раскрошится и в живот попадет, то и кровью можно на смерть изойти.