— Вот оно как, — хмыкнул я. — Дозволяю! Хочешь исповедовать воров и убийц. Исповедуй, то твое дело, я мешать не буду. Скажешь, что я допустил. — и, отведя взгляд от Феодора, продолжил: — Только знай, они душегубы, моих людей убили, а может, и еще кого. Один из них вдовицу убил, а ее ребеночка на смерть от холода бросил. А ты хочешь их исповедовать, душу им облегчить, дабы они, возможно, и ворота рая увидели. То твое дело, но Господь все видит, и по делам он рассудит, иди, Феодор, иди, — я махнул рукой.

— Благодарствую, княже. Все мы дети его и заблудшие души, и мой долг направить их на путь искупления, — неспешно произнес Феодор. — Оничку и Веника нынче хоронить будем? Али до весны подождем, земля-то померзла уже? — неожиданно поинтересовался Феодор.

— Нынче, завтра… Как наказание воры получат, там и схороним, — буркнул уже я.

Феодор ничего не ответил, лишь перекрестил меня и покинул комнату.

— Вот же волчья сыть, — ругнулся я. — И так настроение говно, а тут он еще со своими нравоучениям. Богу божье, а кесарю кесарево, — проворчал я.

Полчаса я еще сидел в одиночестве, а мои мысли перепрыгивали с произошедшего к тем событиям, которым еще только предстояло случиться. Я раздумывал, как лучше поступить. Да и вообще, произойдут они так же, как в моем времени? Или я уже изменил будущее?

С утра пораньше я переговорил с Агапкой, обсудив казнь, а после пошел в собор на заутреннюю.

В крепости на площади напротив ворот в княжеские палаты уже были установлены девять виселиц, народ знал о предстоящей казни и вовсю собирался поглазеть, хоть какое-то развлечение.

— Веди их, — отдал я приказ рядом стоящему Василию, и он тут же, захватив десяток человек, отправился за ворьем, и спустя семь минут из ворот княжеского подворья появилась процессия.

Не все из приговоренных шли самостоятельно, четверых приходилось тащить, очень уж они упирались и отказывались идти.

Спустя пару минут их, удерживая, поставили на чурбачки, накинув петли на шеи.

— Князь, Андрей Володимирович, пощады, милости! В монастырь уйдем! Пощади! — доносились крики и мольбы от приговоренных. Их было прекрасно слышно среди многоголосья народа.

— Да будь ты проклят. Никакой ты не князь, ты вор, да отсохнут твои члены, да сдохнешь ты в мучениях, пусть тебя на кол посадят. Говном зайдешься! — вдруг во все горло заорал самый старший из Зиминых.

Народ же затих, начав переглядываться и посматривать на меня.

Я же перекрестился, а после перекрестил и крикуна.

— Пусть бог смилостивиться, и ты в геенне огненной встретишь отца своего, — а после махнул рукой, давая добро на продолжение.