— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — сказал он тоном Мюллера. — За пределы лагеря до окончания следствия выход запрещён. Ты ведь, куда-то убегать собрался?

— Ну-ну, — подумал я. — Посмотрим, какой ты Мюллер-Шеленберг.

— Я каждый день бегаю. Режим.

— Сегодня отдохнёшь. Не набегался ещё?

— Мне нравится бегать.

— Особенно по пересечённой местности, да?

— Особенно. Э-э-э… Хоть здесь зарядку можно сделать?

Здесь можно. После завтрака ко мне на допрос.

— Я, между прочим, несовершеннолетний, — напомнил я.

— Отказываешься отвечать на вопросы? — удивился следователь.

— Отказываюсь исполнять незаконные указания, — сказал я.

— Тогда мы доставим тебя во Владивосток и будем допрашивать там в присутствии родителей, — угрожающим тоном сообщил следователь.

Я, почему-то, не любил гэбэшных следователей. Опера мягче и приятнее в общении. А эти… Костоломы-психологи, мля…

— Надо, значит надо, — сказал я и пожал плечами. — Это Высоцкому захотелось золото помыть, чтобы знать, о чём писать песни и друзьям рассказывать. А мне это золото нахрен не вдалось.

— Не ругайся! — сказал он.

— Чего это? — удивился я. — Вы, что, из родительского комитета? Или из лиги защиты наций? И матом я не выругался, хотя, имею полное право. Шестнадцать мне уже есть. Или я оскорбил ваш слух?

— Ты с родителями так же разговариваешь.

Я посмотрел на него и, скривив лицо, хмыкнул.

— Папу и маму я люблю и уважаю.

— А меня, значит, не уважаешь? Почему? — следователь смотрел на меня с явно выраженным интересом.

— Мне ваш тон не нравится. Вы со мной заговорили, словно я вам что-то должен. И даже не так… Словно перед вами не человек, а червь навозный. Вы бы лицо своё видели. Я с такими лицами не разговариваю, а, обычно, по таким лицам бью.

Следователь произнёс:

— Ну-ну.

Я посмотрел на его пренебрежительно-брезгливое лицо и сказал:

— А знаете, что? А не пошли бы вы все на х*й?

Сказал и… Зашел в баню, надел поверх спортивного костюма высохший шёлковый камуфляж, переобулся в кирзачи, взял там же свой не опустошённый до конца рюкзак, набил его, хранящимися там же сухарями и «налегке» выбежал из лагеря.

— Стой, млять! Пи*дец тебе! — крикнул следователь. — Взять его!

Из кустов мне наперерез вышли бойцы с оружием. Я качнул маятник и, крутнувшись вокруг оси на триста шестьдесят градусов, обтёк правого, чуть толкнув его рюкзаком в сторону левого. Они запутались друг в друге, а я, как колобок-колючий бок, побежал по тропинке дальше, туда, где меня ждали более дружественные звери.

Преследовать меня «запутавшиеся» в себе бойцы не стали, а передали меня по рации следующему посту. Однако, я сошёл с тропы в чащобу, нырнул в соседний правый распадок. Мне нужно было поднялся по нему на перевал и спуститься к своему волчьему логову. А там я пропаду, как говорится, с радаров. Я не опасался, что место моей стоянки у большого камня нашли. Костерок у меня был разведён в глубокой ямке и не только был впоследствии аккуратно присыпан землёй, но и прикрыт снятым дёрном. И земля и дёрн были предусмотрительно предварительно уложены на кусок брезента, чтобы не оставлять в траве свежую землю. Следы борьбы и крови присутствовали, но может быть здесь была случайная встреча охотника с добычей. Причём, кто был кем, по следам не определить. Гильзы я подобрал, пули улетели. Следы тигра остались, да. Но тот ли это тигр, что пришёл со мной? Пусть гадают. А вот «Арисаки» надо перепрятать. Я бы и перепрятал, да Шерхан напал. И после выстрелов «ноги надо было делать». А вот теперь займусь.