— Если понадоблюсь по проекту, напиши.
Он поворачивается и уходит под дождь.
Без куртки. Без зонта. С окровавленной рукой.
Я остаюсь под козырьком и смотрю ему вслед.
Можно позвать.
Он остановится.
Я знаю.
Но слова не выходят.
Стас доходит до угла корпуса и исчезает.
Телефон в сумке звонит.
Маша.
— Соня, вы где? — спрашивает она. — Мы ждём возле шлагбаума.
— Уже иду.
Голос звучит глухо.
— Ты плачешь?
Я касаюсь щеки.
Она мокрая. Из-за дождя.
Только из-за него.
— Нет.
— Что случилось?
— Сейчас расскажу.
Я выхожу из-под козырька.
В машине тепло.
Маша сидит рядом со мной на заднем сиденье, Кирилл ведёт. Печка работает слишком сильно, окна начинают запотевать. Я держу на коленях мокрое пальто и смотрю на размытые огни за стеклом.
— Он что-то сделал? — спрашивает Маша.
— Ушёл.
— После драки?
— После разговора.
— Какого?
Кирилл смотрит в зеркало.
— Может, без меня?
Я вспоминаю, как Стас разговаривает с Машей. Холодно, коротко, терпит только из-за меня.
Не уверена, что хотела бы обсуждать его признание при Кирилле.
— Да, пожалуйста.
Он кивает и включает музыку чуть громче.
Маша наклоняется ко мне.
— Что сказал?
— Что любит меня.
Её глаза округляются.
— Коршунов?
— Нет, другой Стас, который избил Матвея.
— Я уточняю!
Она оглядывается на Кирилла, затем понижает голос.
— Прямо так и сказал?
— Да.
— А ты?
— Ничего.
— Совсем?
— Сказала, что не знаю, что чувствую.
— И он ушёл?
— Пообещал оставить меня в покое.
Маша несколько секунд молчит.
— Ты ведь этого хотела.
— Да.
— Тогда почему выглядишь так, будто тебя бросили?
Хороший вопрос.
Я смотрю на свои руки. На правом запястье ещё ощущается тепло губ Стаса. Там, где он целовал после свидания с Матвеем.
— Потому что я не просила уходить совсем.
— А он иначе умеет?
— Не знаю.
— Сонь, он сегодня человека избил.
— Я помню.
— И два года следил за тобой.
— Помню.
— И шантажировал.
— Маша.
— Я просто напоминаю, почему ты не бросилась ему на шею после признания.
— Я понимаю.
— Но?
Я закрываю глаза.
— Но когда он ушёл, мне захотелось его остановить.
Маша накрывает мою ладонь.
— Тогда тебе правда нужно время.
— Он решил, что я не верю.
— А ты веришь?
Перед глазами снова появляется его лицо.
«Я люблю тебя так, как умею. Плохо».
— Да.
Признание пугает, но я верю.
Стас не стал бы говорить это ради красивой сцены. Он вообще не умеет делать красиво, когда речь касается настоящих чувств. Поэтому его любовь выглядит как двести двадцать фотографий, семь испуганных парней, чужие женщины и кровь на университетском полу.
Только любовь ли это для меня?
Или опасная одержимость, внутри которой однажды станет тесно?
— Верю, — отвечаю я. — Просто пока не знаю, достаточно ли этого.