Не стоило показывать себя богатеем — к добру не приводит. Акома третьего уровня не может себе позволить купить меч, украшенный драгоценностями, это выглядело бы довольно-таки странно.

Тут же купил к нему ножны — так-то для деревянного меча они вроде и не обязательны — им особенно-то не обрежешься, но вот уколоть и уколоться острием — запросто.

Щит мне обошёлся довольно-таки дорого — в сорок монет, но он был красиво изукрашен резьбой и чисто эстетически понравился своим рисунком.

Посещение лавки ювелира меня озадачило — почему-то я не представлял, что вот такой прозрачный камешек, вделанный в кость, может стоить несколько тысяч монет! Я снял этот перстень с руки мёртвого Заркуна — и на русском языке этот камешек назывался алмаз.

Этот крошечный кусочек углерода, всего с половину горошины, стоит двадцать тысяч монет — по крайней мере, мне так сказал ювелир, предложивший эту сумму. Подозреваю, что стоимость камня была гораздо выше — какой скупщик не позарится на то, чтобы надуть безмозглого дикаря, которому в руки попала драгоценная вещь.

Следующий ювелир предложил уже тридцать тысяч…

От всего этого я пришёл в хорошее настроение — оказывается, я обеспеченный человек! Живём, Васька! Теперь мог, при желании, войти в бизнес купца не как примак, трахатель его дочери, а как полноценный партнёр, со своим капиталом! Честно скажу — роль альфонса меня никогда не привлекала…

Изумруды у них ценились поменьше, но тоже тянули на несколько тысяч, в зависимости от размера, впрочем, как и рубины, ну а безделушки из дерева с вставленными топазами и аметистами — в лучшем случае, по несколько сотен монет.

Итак, запрятав драгоценности поглубже в пояс, я отправился к основной цели моего сегодняшнего вояжа — администрации рынка, где собирался пообщаться с мерзким толстым уродом, которому давно пора в овраг на корм мунгу.

Я оставил в поясном кошельке несколько простых побрякушек, пару хороших — изумруд и рубин в кости, а остальное спрятал подальше от любопытных глаз. На рынке этих воровливых глаз слишком уж много.

Мой путь опять пролегал через ряды торговцев живым товаром. Вроде уже и привык к существованию рабов, к ежедневной человеческой жестокосердности, но всё равно — вид людей, сидящих в клетках как животные, приводил меня в удручённое состояние. Я не мог им помочь, не мог выкупить и отпустить — да многие из них и не поняли бы этого порыва. Но и не сделать совсем ничего было очень и очень трудно. Хотелось выпустить людей из клеток, а их надсмотрщикам тут же отрубить башку.

Как я уже говорил — большинство рабов и не знали другой жизни — они родились рабами, но та часть, которая оказалась в рабстве из-за каких-то жизненных неурядиц или в результате действий охотников за рабами, вызывала особую жалость. Их глаза были полны отчаяния, они ещё сохранили стыд и старались прикрыть тело обрывками ветхих тканей, руками, стыдливо прятали глаза от взглядов проходящих людей.