Только, как такую ссылку сам Распутин переживет? Не развяжется ли у него лишнего язык от обиды?

Проще было бы его совсем устранить, чтобы не переживать, что он там наболтает в ссылке.

Впрочем, о подобном еще рано мне думать. Впереди непростые переговоры с Николаем Вторым и Аликс.

И с ними тоже может ничего не получиться, как не срослось с тем же товарищем Сталиным.

Хотя, они явно более убеждаемые люди, в отличии от страшно упертого Вождя народов.

Поэтому я подхожу поближе к Пистолькорсу и негромко прошу его оставить здесь только тех, кто необходим для охраны.

— Чем меньше людей будет знать досконально, что я вылечил цесаревича, тем лучше.

Задумавшись, он отходит к императрице, так же негромко переговаривает с ней и просит всех остальных покинуть комнату цесаревича. Офицеры охраны выходят, но остаются стоять снаружи около двери и окон на всякий случай.

«Распутин остается, ну и пусть сидит. Наверное, думает сейчас — не объявить ли меня приспешником сатаны, пока дело с лечением не зашло слишком далеко», — усмехаюсь я про себя.

Понимает ведь, если я наследника сейчас вылечу — обратно уже ситуацию не вернуть. Но все же не верит в чудо однозначно.

— Думаю, пора приступить к лечению, — говорит мне камер-юнкер, копаясь в моем саквояже.

Императрица снова присаживается к сыну, уже с другой стороны кровати. Пистолькорс выдает мне второй камень и кладет все же руку на кобуру, Распутин привстает с кресла и неотрывно смотрит на больной локоть ребенка.

Рука цесаревича распухла в локте и сейчас полусогнута, я несколько раз провожу над ней камнем, останавливая его именно над локтем. Уходит у меня на лечение не одна минута, а примерно две, потрачено два процента маны, но видимый результат уже налицо.

Опухоль исчезла совсем, рука полностью распрямилась, а цесаревич радостно сжимает и разжимает кулак, пробуя свою руку.

— Милый Алеша, что ты почувствовал? — мать неотрывно смотрит на произошедшее у нее на глазах чудо.

Только что локоть был раздут в толстую одутловатую колбасу, и вдруг он стал выглядеть, как локоть обычного ребенка.

— Ничего, совсем ничего, мамочка, — отвечает он счастливым голосом. — Только тепло стало.

— А с ногой? Вы можете сделать то же самое с ногой? — спрашивает меня камер-юнкер.

— Могу, — коротко отвечаю я.

Уже сам цесаревич нагибается и стаскивает излеченной рукой толстое одеяло с коленки, которая выглядит гораздо хуже локтя. Она такая с багровыми вздутиями, виднеющимися из-под тонкой кожи.

Теперь я трачу времени больше, не меньше пяти минут держу камень над ногой ребенка.

После этого устало присаживаюсь на стул рядом, а остальные зрители с восторгом глядят на полностью нормальную ногу.