Вот поэтому я беру, и резко на скорости нагибаюсь к нему, придерживаю одной рукой ножны, второй незаметно для напившегося бедолаги выдергиваю сверкнувшее сталью лезвие.

Выдергиваю, тут же прячу под плащ и отхожу, думаю, разглядеть в наступивших сумерках меня некому, как и то, что я сейчас сделал. Уже потом отхожу подальше, оборачиваюсь к реке и рассматриваю доставшийся мне подарок.

Стандартный военно-морской кортик, края довольно тупые, острие тоже недостаточно наточено, чтобы пробить тело жертвы, да еще и штатный номер есть.

Придется над ним поработать точильным камнем, как следует, чтобы получилось его обезличить и заострить.

«А вообще — идея очень хорошая, оставить кортик в мертвом теле Гучкова, как такой определенный намек на толстое обстоятельство. Оружие казенное, такое только военные моряки носят, хотя вполне может оказаться в любых руках», — понимаю я.

Так, чтобы убийство само по себе выглядело похоже именно на заказ от государства. Чтобы определенный такой кровавый намек ясно был виден.

Но только похоже на… Ни капли доказательств больше…

Я провел вчера вечером какое-то время в полном уединении на набережной, обрабатывая кортик точильным бруском, зачищая номер оружия, чтобы по нему нельзя было определить, откуда именно он в истории взялся.

Еще наточил острие, как нужно, чтобы не заставлять лишнего мучиться довольно смелого и заслуженного человека, чью жизнь я первой собираюсь положить на весы истории для укрепления престола и личной власти Императора.

И, чтобы вся огромная страна не скатилась туда, где она оказалась по итогу.

Разведав обстановку, к полдевятого утра я свободно захожу во двор дома, уже через черный ход попадаю на парадную красивую лестницу. Обувь на ногах у меня с мягкой подошвой, никаких слышимых человеческим ухом звуков я не произвожу, кортик держу в рукаве.

Дожидаюсь сначала на скамеечке, совсем в стороне от дома, когда дворник выйдет из подъезда, сметая в совок грязь с парадных ступеней, и отправиться дальше мести тротуар перед входом.

Обычно на работу депутат Гучков отправляется к половине десятого, пешком не идет из-за своей сильной хромоты, все на экипаже выезжает.

Еще его часто подхватывает кто-то из товарищей по партии на извозчике, из трех моих утренних наблюдений один раз он забрался на ожидающую его пролетку и радостно обнялся с кем-то.

Два раза один поехал в Государственную Думу на извозчике, хотя странно довольно не иметь своего личного экипажа настолько богатому человеку.

«Ну, да это его личное дело! Мне же проще!» — напряженно улыбаюсь я.