— Скажи мне, Петрович, ты писание читал когда-нибудь? — обманчиво лениво поинтересовался у старика Илия. — Читал? — сел он ровно, с доброй улыбкой глядя на еще больше съежившегося старика. — Не читал… А зря. Знаешь, кто ликом черен да дым изо рта пускает?

— Ты это к чему? — удивленно взглянул на него Петрович.

— А к тому, что бросил бы ты свои цигарки. Смотри, как кашляешь. Жить надоело? Зачем зелье диавольское глотаешь? Зачем дымоглотствуешь?

— Привык я… Руки сами тянутся… — проворчал старик. — Ты со мной о том поговорить сбирался? Напрасно то. Старый уж я…

— Ты хоть кури поменьше. А то смолишь одну за другой, а у тебя, похоже, самосад, — усмехнулся Илия.

— Сам табачок выращиваю, то верно. Добрый табачок… — усмехнулся старик.

Илия в ответ только головой покачал.

— Петрович, а расскажи мне про эту Зоську. Откуда она? — вновь подставляя лицо ласковому солнышку, Илия откинулся на спинку скамейки и блаженно прикрыл глаза.

— А чего о ней сказывать-то? Слова доброго она не стоит, а ругаться неохота, — вновь скручивая цигарку, пробормотал Петрович. — А с откудова… Да хто ее знает… — прикурив, Петрович медленно выпустил дым. — В Ивантеевке-то она лет семь назад объявилась. Пришла с каким-то мужиком, грязная, оборванная, бомжиха, одним словом. И он бомж. Пьяные обои. Ну, пришли и пришли. Заняли пустующий дом неподалеку от Иван Петровича. Соседями, значит, стали с им… Даа… Ну, заняли и заняли, живите. Дом-от был неплохой, тама Лидка жила, да померла намедни, а дом вот остался. Тока жить как люди они не схотели, — Петрович снова начал скручивать цигарку, но, взглянув на неодобрительно глядящего на него Илию, вздохнул и убрал ее в карман. Снова вздохнул, и продолжил:

— Пили обои. Не так, конечно, как сейчас Зоська пьет, но все одно сильно. А тогда она еще и хозяйство какое-никакое вести пыталась. Вот тока черта у них плохая была. Как напьются, так дерутся. А дрались в основном за бутылку. Да ревновал он ее сильно. А вскоре стали они по дворам лазать. Попервой-то по брошенным домам лазали, да, видать, особо поживиться нечем было. Так они стали по живым домам шнырять. Говорят, и к Настасье заглядывали, да тока встретила она их на пороге, даж в дом не пустила. Но с тех пор Зоська Настасьин дом за три версты обходить стала. Ну, да не о том речь, — заметив неодобрительный взгляд священника, заторопился Петрович.

— В общем, терпели ее с год, наверное, а как застал Иван Петрович ее у себя в доме, словил, связал, да на выбор предложил: иль он ее в милицию везет, иль в лечебницу, от алкоголизьма лечиться. Ну, Зоська лечебницу выбрала. Свез он ее туды и оставил. А года четыре назад она сызнова объявилася. Трезвая, беременная да с малым ребятенком, девчоночкой. Тока поселилась в домике, где прежде лесник обитал. Он жилым-то особо и не был, его из плит когдай-то поставили, уж и не упомню, когда, лесничество в ем было. Вот тама она и поселилась. На что жила, Бог ведает. Но в деревне появлялась, по пустым домам шастала. А вскоре стали к ней мужики захаживать, порой и на машинах приезжали. Стала она пьяненькой появляться, а приезжавшие на машинах мужики быстро сменились на компании алкашей. И в одну ночь те алкаши — то ли на выпивку им не хватало, то ли что — влезли в крайний дом, там, где пожар был, видал, небось? — Илия кивнул. Петрович вздохнул и продолжил: