— То и есть. Рожает да хоронит. Яму выроет где-нигде, дитенка туды бросит, да зароет, ровно котенка, — сплюнув, проговорил Петрович, прикуривая.

— Живого? — в ужасе отшатнулся Илия.

— Нашто живого? Мертвого. У ей, ежели живой и родится, дак помирает тут же. У этой пакости дети не выживают, — старик, откашлявшись в кулак, закончил, ровно припечатал: — И слава Богу.

От радостного, праздничного настроения у священника не осталось и следа. В глубокой задумчивости и растрепанных чувствах начинал он службу. Из головы не шла та женщина, Зоська. Он просто не понимал, как так можно — рожать и закапывать своих деток где попало. Хотя бы до кладбища донесла! И деревенские тоже хороши… Могли бы и полицию вызвать, в органы опеки пожаловаться… Но противный голосок в голове шептал: «И что бы это изменило?» И Илия понимал: ничего. Но он попробует. Попробует заставить ее отказаться от алкоголя, прийти в лоно церкви, уверовать в Господа нашего… Может, Бог даст, этого ребеночка спасти удастся. Надо будет за ней последить и вовремя в больницу отправить…

Не мог сегодня Илия отправлять службу спокойно и искренне. Сбивался несколько раз, ошибался… И прихожане чувствовали это. Слышал Илия шепотки за спиной, шикания друг на друга, нервное шарканье ног… И понимал головой, что в том есть и его вина великая, что уйдут люди сегодня не успокоенные, без благости в сердце, но поделать ничего не мог. И лишь к самому окончанию службы привычные слова молитвы принесли успокоение в его душу. И только тогда почувствовал он, как затихли люди, как полилась молитва из сердец…

Только к обряду крещения пришел он в себя окончательно, когда начали привозить деток с других деревень. И ясный свет, струящийся из любопытных детских глазенок, ожидавших чего-то необычного, праздничного, пролился елеем на его душу, и заулыбался в ответ на щербатые детские улыбки молодой священник, наполняясь благостью.

Прибрав в часовенке после ухода прихожан и подготовив все для вечернего богослужения, Илия вышел на улицу. На лавочке, устроенной недалеко от часовенки, сидел Петрович, возле его ног стояла металлическая банка с окурками, а старик, опершись локтями на колени и глядя себе под ноги, покуривал неизменную цигарку. Услышав шаги, он поднял голову, и, увидев Илию, смущенно кашлянул и выбросил в банку окурок.

— А я тебя вот поджидаю туточки… Долгонько ты… — закашлявшись, дед, тяжело опершись на собственные колени, поднялся. — Пошли обедать, а то Манька уж заждалася небось нас…

— Петрович, присядь, пожалуйста. Разговор у меня к тебе будет, — вздохнув, священник опустился на лавку и подставил лицо солнышку. Почувствовав, что старик уселся рядом, Илия взглянул на Петровича, сидевшего опустив голову и словно съежившись. Вздохнув, священник вновь, прикрыв глаза, поднял лицо к небу.