А офшор получает сорок шесть и восемь живыми. Отдаёт Вайнбергу и Моргану двадцать семь и четыре. И остаётся с девятнадцатью лямами.
Удавка снята. Снята не за счёт Говарда, который всё равно не заплатил бы, и не за счёт кассы компании, которая мне самому нужна на передатчики. За счёт рынка.
Я даже улыбнулся. Старик Херст полвека не пускал в свою империю ни одного постороннего доллара, держал всё в семейном фонде и не делился властью даже с собственным советом. А через полтора месяца после того, как его контору взяли за глотку, её долг будут котировать в утренней газете рядом с «Дженерал Моторс».
— Сидни, — сказал я. — Дивиденд будет. Два миллиона, объявляем в мае, платим в июне.
Вайнберг кивнул, довольный, и уже было открыл рот.
— Но есть ещё вариант, — сказал я.
Он рот закрыл.
— Дивиденд в два миллиона вам не нужен, ваша доля с него — четыреста сорок тысяч, вы такие суммы теряете в карманах пальто. Вы приехали сами, в середине напряжённого рабочего дня, к человеку, который вам должен двадцать семь миллионов. Так не ездят за дивидендом. — Я встал и обошёл стол. — Мы делаем выпуск, Сидни. Публичный облигационный заём на сорок семь миллионов. Компания на эти деньги досрочно гасит свой старый долг — тот самый, что мы в марте растянули на три года. Гасит по номиналу, потому что по номиналу и должна. И кредитная линия перед вами закрывается в тот же день.
Вайнберг положил сигару в пепельницу, потёр переносицу.
— Компания недавно только что чуть не ушла в банкротство. Кто купит облигаций на сорок семь миллионов? Инвесторы не идиоты.
— Идиоты. Вы это знаете, я это знаю. Все, кто внизу пирамиды, идиоты, и вы их столетиями стрижёте, перераспределяя деньги снизу вверх. Мы впервые за всю историю «Херст корп.» публикуем цифры. За март, за первый месяц под новым управлением — и они хорошие. Мы объявляем, что идём на биржу, через год акции будут стоить три цены. Плюс нажмём на пиар в журналах и газетах. Раскупят как миленькие. А если объявить, что продаём не обычные, а конвертируемые в будущие акции облигации, вон там — я ткнул пальцем в пол — на входе будет очередь до Бродвея.
Вайнберг посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, каким смотрят на способного студента, сказавшего глупость.
— Будет, — согласился он. — Очередь будет. Только вы сейчас предложили продать компанию дважды.
— В каком смысле?
— В прямом. Конвертируемая облигация — это отложенная эмиссия акций. Сегодня вы берёте у них сорок семь миллионов долгом, а через пять лет они приходят и меняют бумажки на ваш капитал. Сорок семь миллионов при компании, которая стоит шестьдесят. — Он развёл руками. — Вы полчаса будете торговаться со мной за контрольный пакет, а потом раздадите его по частям нескольким тысячам людей, чьих фамилий даже не узнаете. Нет уж, обычные облигации, Кит. Скучные, с купоном. И да, пожалуй, продадим.