— Несколько раз.
— Это видно. Растяжка сохранилась, скорость тоже на уровне.
К «Гринфилду» мы подъехали без четверти одиннадцатого.
И я сразу понял, что партия будет не на двоих.
Потому что на подъездной аллее стояли машины. Два черных лимузина, Бьюики для охранников, с номерами, по которым в этом городе всё понятно без объяснений.
И люди.
Молодые люди в одинаковых костюмах у ворот. Ещё двое у входа в клубное здание. Двое на повороте к первой лунке. Один, я заметил, просто стоял на пригорке за деревьями и смотрел вокруг в бинокль.
Нас тормознули на въезде. Досмотрели машину — тщательно, с багажником и днищем. Прощупали мою сумку с клюшками, вынули каждую, поставили обратно.
— Однако, — пробормотал Хэнк. — В прошлый раз столько не было.
Я переоделся в клубном здании — светлые брюки, рубашка поло, кепка, всё новое и всё чужое, как маскарадный костюм.
И вышел на поле.
Они стояли у первой метки, оба.
Джон Фостер Даллес — высокий, тяжёлый, с крупным лицом и скорбно опущенными уголками рта, в очках без оправы. Государственный секретарь Соединённых Штатов. Он держал клюшку так, как держат зонт: без всякого удовольствия, потому что положено.
И рядом — Аллен.
Младший брат. Пониже ростом, круглее, с седыми усами и вечной трубкой, и в отличие от старшего он выглядел на поле так, будто тут родился. Директор Центрального разведывательного управления был одет тоже очень просто, свитер, серые брюки.
Похожи они были и не похожи одновременно. Одна порода, два разных животных.
— Мистер Миллер! — Аллен помахал клюшкой. — А вот и наш путешественник.
Джон Фостер подал руку. Пожатие было сухое и крепкое.
— Рад видеть вас в добром здравии.
— Взаимно, господа.
— Разминаемся, — сказал Аллен. — Пробные удары. Вы, я помню, в прошлый раз были не в лучшей форме.
— Я и сейчас не в лучшей.
— Ничего. Здесь никто не считает очки.
Вот это, подозреваю, было единственное чистосердечное признание за всё утро.
Свита отошла, ровно на то расстояние, с которого не слышно разговора, но видно всё поле. Кэдди с сумками остался у метки.
Мы остались втроём на утреннем поле, изумрудном, подстриженном до последней травинки, с росой, ещё не сошедшей в тени.
Джон Фостер поставил мяч на колышек.
— Мистер Миллер, — сказал он, примериваясь. — Посол Болен прислал телеграмму.
— Вот как…
— Я бы назвал это не телеграммой, а одой. — Он ударил. Мяч пошёл невысоко и криво, и старший Даллес проводил его без всякого выражения. — Чарльз человек сдержанный, он служит с тридцатых, и я за пятнадцать лет не читал у него ни одной восторженной строки. А тут — четыре абзаца про то, что за неделю частное лицо добилось того, чего аккредитованная миссия не добилась за четыре года.