Я отодвинул тарелку.
Так. Что у меня есть. У меня есть журнал, который читают три миллиона мужчин, и половина из них покупает его ради девушек, а вторая половина хочет верить, что покупает ради чего-то ещё. Им нужна страница, которую не стыдно оставить на столе. «Эсквайр» это давно понял: рыбалка, ружья, парусные лодки, «как вести себя в драке». Мужчина хочет чувствовать себя опасным, даже если последний раз дрался в шестом классе из-за велосипеда.
У меня есть Берни, который снимает так, что у читателя потеют ладони.
У меня есть «Ловелас-синема» и Сэм Дрейк, у которого без дела стоит шестнадцатимиллиметровая звуковая камера.
А через океан у меня есть японец, который ломает рога быкам и не отдал ни одной тысячи долларов призовых.
— Хэнк, — сказал я. — Сколько стоит выкупить весь вечер в «Олимпик»?
Олсен поставил чашку.
— Кит, а я пасу?
— Не весь. — сдал назад я — Мне не нужен вечер. Мне нужен он.
— В смысле — нужен?
— В смысле, я хочу быть тем, чьё имя стоит на афише над его именем. — Я начал загибать пальцы, и мне это неожиданно понравилось, потому что пальцы наконец слушались. — Первое. «Ловелас» выступает спонсором тура. Не разового вечера — тура. Мы платим за аренду залов, за переезды, за гостиницы. Взамен на каждой афише сверху наша рекламная плашка.
— Афиша с зайцем на карате, — засмеялся Олсен. — Прекрасно.
— Без зайца. Только слово. Второе: эксклюзив на съёмку. Никого из фотографов, кроме наших. Берни снимает всё — тренировку, разминку, руки крупно, доски, лицо после боя. Шесть полос с разворотом. Заголовок я придумаю по дороге.
— А третье?
— Третье — Дрейк снимает кино. Двадцать минут, звук, прокат перед основным сеансом. Хроника. «Человек, который выходит на быка». — Я посмотрел на окно. — За это я прошу одно: год эксклюзива. Никаких других журналов. Ни «Лайфа», ни «Лука», ни «Тру».
Олсен молчал, глядя на меня поверх чашки.
— Кит, — сказал он наконец. — Я тебя очень уважаю. Но ты сейчас предлагаешь вложить деньги в японца, который бьёт доски.
Вот. Вот оно.
Это и есть та самая причина, по которой это стоит копейки. Никто в этой стране сейчас не подойдёт к японцу с чеком. Через десять лет подойдут все и с очередью, а сейчас — «японец, бьющий доски», и билет за доллар двадцать.
— Именно поэтому дёшево, — сказал я.
— А не думаешь, что публика его освищет?
— В Миннеаполисе освистали?
Олсен пожевал губу.
— Приятель пишет, что в конце зал встал.
— Ну вот…
Я допил сок. Про то, что Ояма вообще-то не японец — что родился он на материке, в Корее, и в Японии об этом знают и помалкивают, — я не сказал ни слова. В сорок пятом Корея стала одной темой, в пятидесятом — другой, а сейчас там третий год стреляют. Такую строчку в «Ловеласе» напечатать — значит закрыть человеку Японию, а заодно и себе весь проект. Я эту строчку положил туда, куда кладу все свои неудобные знания: во внутренний карман, застегнул и забыл.