Переглядываюсь с нашими и посылаю Владу респект. По залу проносятся смех и шёпот. Мама напрягается, особенно после их тёплого приветствия этот вопрос звучит остро. Все же знают, что он женат. Знают, что его недавно застали под маминой палатой, а о скорой свадьбе не знают. И сплетни про девочек на не самых популярных платформах уже всплывают. Но Игорь держится по-прежнему превосходно, надо отдать должное ему за выдержку.
— Считаете ли Вы, что публичное демонстрирование власти через сексуальные связи, в том числе с несовершеннолетними людьми, признаком силы по римскому образцу? Как сами относитесь к таким проявлениям в нашем обществе? Или же это повторение пути к упадку, где за внешним могуществом скрывается моральное разложение, которое в итоге уничтожило величайшую империю и может стать упадком нашей? — Уверенно, не дрогнув, задаёт Стася вопрос.
Игорь улыбается, даёт шуму стихнуть и награждает маму самым нежным взглядом, явно ей давая понять, чтобы успокоилась. Он всем видом показывает, что вопрос его не застал врасплох, а лишь развлёк.
— Блестяще, Станислава, — прерывает паузу Дорошенко и улыбается Стасе. Но так по-отечески. Вряд ли мама приревнует. Тем более она озадачена, это заметно по поджатым губам. Она всегда так делает, когда растеряна. — Цитировать Гиббона — это по-нашему, по-классически. Я уважаю людей, которые знают историю не по учебникам для средней школы. Тут Луизе Александровне и её профессионализму в подборе преподавательского состава респект. Но вы, как и многие, совершаете классическую ошибку — вырываете факт из контекста. Рим пал не потому, что его элиты предавались разврату. Он пал потому, что перестал быть Римом в духе своих предков. Он размяк, позволил варварам внутри своих стен говорить о «морали», вместо того чтобы диктовать им свою волю. Он начал слушать тех, кто слабее его, и потерял право на империю. Одержимость? Нет. Сила. Римляне понимали, что власть — это тотальный контроль. В том числе и над самыми тёмными, самыми животными сторонами человеческой природы. Они не боялись их, они подчиняли их. Цезарь имел связь с жёнами половины сената не потому, что был одержим. А потому, что демонстрировал свою безнаказанность. Это был политический акт. Это был язык власти, который понимали все. Вы говорите об извращениях. А я говорю о преодолении. Слабая культура ограничивает и запрещает, потому что боится, что не справится со страстями. Сильная — подчиняет их себе, превращая в инструмент доминирования. Мы не деградируем, как Рим. Мы возвращаемся к его корням и к первому вопросу — к праву сильного диктовать, что есть норма, а что — нет. Ваш вопрос не о морали. Он о страхе. О том, что вы боитесь посмотреть в глаза настоящей, неприкрытой силе, предпочитая прятаться за цитатами двухсотлетней давности. Рим пал, когда начал бояться. Я — не собираюсь. Мы — не собираемся.