Дальше новости я не читаю, там просто понеслась лавина хейта. Ну как же, из-за родственника олигарха огромная пробка, люди не могут добраться до аэропорта, у них сгорают честно заработанные билеты, и они не попадут в заслуженный отпуск. Кроме меня и ещё нескольких его близких, наверное, никому нет дела до того, что он жив.
Телефон в руках начинает вибрировать, и я вижу надпись «Папа». Он звонит крайне редко, но я ему писала, что, возможно, скоро прилечу, может, поэтому.
Разговор с папой идёт туго, много неловкости, много тягостного молчания. Когда общение ограничено, со временем оно становится натянутым. Я очень скучаю, рвусь к нему, а когда получаю его внимание, не знаю, что с ним делать, и, возможно, папе кажется, что мне и не нужна наша связь, она оборвана. Мне хочется показать ему, что это не так, но выходит плохо. Мне сложно переключить мозг с Дани, сложно рассказать папе что-то помимо Дорошенко и мамы. Кажется, вся моя жизнь сейчас крутится вокруг этой грязи, однако я нахожу в ней и что-то ещё и делюсь с папой. Это своего рода терапия для меня. Рассказываю ему об учёбе, о последних прочитанных книгах, о местах интересных, которые посещала, о бабушке с дедушкой, о Лайме и понимаю, что не такая уж у меня и ужасная жизнь. Просто последние две недели были адовыми.
Да и в них был Даня.
Осознаю, что мне уже не так легко воспринимать латышский. Папа почему-то принципиально последние годы не говорит на русском, и когда он мне начинает рассказывать о своих чучелах и каком-то исследовании, мне очень сложно вникнуть. Приходится активизировать мозг по полной, и это здорово меня отвлекает от остального.
— Дана! Дана! Дана! — Слышу истеричный голос мамы и заканчиваю разговор с папой. — Котик! Ты тут? Боже! Слава Богу! Ты почему к телефону не подходишь?
Мама врывается, как вихрь, в комнату и заваливается ко мне на постель. Как одержимая меня целует, и я не понимаю, что случилось.
— Мам! Мам! Ты чего?
— Я думала, ты с Даней. Он в порядке? Что там?
Маму трясёт так, что мне за неё страшно. Мне кажется, от её колебаний сейчас все предметы, стоящие в моей комнате на поверхности, свалятся на пол, а мамины украшения слетят с неё.
— Маммите, успокойся! Даня жив, я жива, мы с ним не встречались. Я дома. Всё хорошо! Ты чего? Тебе нельзя нервничать.
— Можно! — Отрезает мама, и я понимаю, что у неё нервный срыв. И она не железная, и выходные у её извращенцев совсем не благостно на ней сказываются. — Я его убью! Сука! Ты могла быть там! Ты могла пострадать! Тварь! Урою!
— Мамочка, мамочка! — Я плачу и не знаю, как её успокоить. — Маммите! Маммите! Ну, всё же хорошо! Прекрати!