Он проснулся от собственного жалобного крика. В сарае было темно, снаружи шуршал дождь, а Шкет, устроившийся возле его передних ног, недовольно поднял голову.
— Ты чего? Мне такой прекрасный сон снился. Там огромная кость была, совершенно бесхозная.
— Мне Вика приснилась, — тихо ответил Алексей.
Шкет помолчал. Он знал о жене приятеля достаточно, чтобы не спрашивать, почему тот вдруг вспомнил дом, но совершенно не умел делать вид, будто понимает человеческие страдания во всех подробностях.
— Соскучился?
— Очень.
— Тогда почему у тебя морда такая, будто ты ещё и в чём-то виноват?
Алексей долго смотрел на тёмный дверной проём. Ему вспомнились утренние встречи с Сильвой, их прогулка к лугу, её смех, то, как она сердито отворачивалась во время ссоры и как осторожно прикоснулась к нему после примирения. Он любил Викторию — теперь это стало ясно с такой болезненной простотой, что даже спорить было не с чем. И всё же стоило представить Сильву, как внутри поднималось другое, не менее настоящее чувство, от которого он уже не хотел отказываться.
— Я, кажется, опять всё запутал, — признался он. — Или запутался.
— Ну, это ты умеешь, — согласился Шкет. — Но сейчас-то кого обидел?
— Пока никого. И очень боюсь, что обижу.
— Тогда не спеши. Ты, когда спешишь, обычно сначала лезешь куда-нибудь головой, а потом зовёшь меня вытаскивать.
Совет был не слишком изящным, зато удивительно подходил к обстоятельствам. Алексей улёгся обратно, но уснуть не смог. Впервые ему хотелось не придумать оправдание, не получить прощение заранее и даже не выбрать между двумя дорогими существами, а понять, как сделать так, чтобы ни одна из них не расплачивалась за его слабость.
Утром Сильва заметила, что он почти не разговаривает. Они стояли у забора, слушая, как воробьи спорят из-за последних ягод, и она вдруг спросила:
— Вы сегодня где-то далеко, Боня. Что случилось?
— Дом приснился, — ответил он после паузы.
— Хороший сон?
— Очень. Оттого и грустно.
Сильва не стала требовать подробностей. Она просто осталась рядом, и Алексей, благодарный за её молчание, впервые понял, что счастье иногда бывает не наградой, а ответственностью. Ему хотелось прижаться к ней и забыть обо всём, но он лишь осторожно коснулся её щеки, словно обещал самому себе быть бережнее, чем прежде.
За соседской конюшней Граф громко объявил, что до очередной контрольной тренировки осталось совсем немного времени и настоящим спортсменам не пристало проводить утро у забора. Сильва рассмеялась, но не спешила уходить. Алексей тоже улыбнулся — не потому, что окончательно разобрался в себе, а потому, что даже с этой тяжестью на сердце был рад видеть её счастливой.