Это стало последней каплей: Маделин запустила в него коробочкой с тапас. Гаспар успел увернуться, и «бенто» разбилась об обложенную плиткой стену у него за спиной.

– Для вас все это игра! – взорвалась она. – Расследование горячит вам кровь, вносит разнообразие в вашу жалкую жизнь, вы воображаете себя героем кинофильма. Я занималась такими делами десять лет. Они составляли всю мою жизнь. И вот что я вам скажу: это люк в бездну. Каждое расследование забирает часть вашего здоровья, умения радоваться жизни, беззаботности. В конце концов от вас ничего не остается. Вы меня слышите? Ничего! Однажды утром вы просыпаетесь развалиной. Я уже через это проходила и не хочу повторения.

Гаспар дал ей выговориться и собрал свои вещи.

– Что ж, ваша позиция ясна. Не стану больше вам докучать.

«Медведь» с грозным ворчанием покинул свою берлогу. Гаспар сунул ему две купюры, чтобы не выпустил когти, и направился к двери. Маделин проводила его взглядом. Она знала: еще десять секунд – и ее мучениям наступит конец. И все же крикнула ему вдогонку, сама себя удивив:

– Зачем вам это, дуралей вы этакий? Вам же на все плевать, вы же не любите людей, саму жизнь, зачем вам совать нос в эту историю?

Кутанс вернулся и положил на столик фотографию: Джулиан на санках зимним утром на площади Миссьон Этранжер. Ребенок, замотанный шарфом, с горящим и одновременно мечтательным взглядом, с улыбкой до ушей, прекрасный, как само солнце, свободный, как ветер.

Маделин быстро отвела от фотографии взгляд.

– Думали вызвать у меня чувство вины? Грубая ловушка!

Но по ее щеке уже катилась слеза. Дело было в недосыпе, в утомлении, в нервном перенапряжении.

Гаспар нежно взял ее за руку и заговорил. Это было и призывом, и мольбой.

– Я знаю, что вы думаете. Знаю, вы уверены, что Джулиан мертв. Просто помогите и мне в этом убедиться. Прошу вас посвятить расследованию два дня, ни мгновения больше. Клянусь, вы возвратитесь в Мадрид ко времени вашей второй операции.

Маделин вытерла щеки и уставилась в окно. Опять собрались тучи, пошел дождь. Снова все было отравлено тоской: небо, сердце, мысли. Ей совсем не хотелось коротать в гордом одиночестве сочельник и само Рождество, будь оно неладно, когда надо веселиться, лопаться от любви, обнимать членов своей семьи. У Кутанса было неоспоримое достоинство: он был для нее не только чумой, но и спасением.

– Так и быть, Кутанс, я полечу с вами в Нью-Йорк, но учтите: чем бы все это ни кончилось, по прошествии этих двух дней вы навсегда уберетесь с моих глаз!

– Даю слово, – ответил он, выдавив улыбку.