Я честно пытался улыбаться и имитировать их радость. Но всё выглядело так, будто я просто растягиваю уголки губ. Я не мог понять, как заставить себя радоваться. Это стало моей первой серьезной проблемой.

Вскоре я заметил ещё одну странность: среди двадцати детей в группе было пятнадцать девочек и всего пятеро мальчиков. Когда я спросил маму, почему так, она ответила, что это совершенно естественно – женщин всегда больше. Для неё этот перекос был нормальным порядком вещей, но всё моё естество кричало: «Так быть не должно!»

Масла в огонь подливали и воспитатели. Стоило мне потянуться к игрушечному танку или машинке, как их тут же отбирали либо девочки, либо воспитательницы. «Мальчики не должны в это играть», – твердили они, подсовывая мне что-то другое. Это вызывало не просто обиду, а ледяную, кипящую ярость. Именно в те мгновения я впервые отчетливо захотел их убить. Останавливало лишь одно – холодный расчет. Я смотрел на свои маленькие ладони и понимал, что сейчас я слишком слаб. Пока ещё слишком слаб.

Впрочем, не всё было так беспросветно: несколько раз меня всё же затягивали в общие игры. Особенной популярностью пользовались «догонялки» и местная вариация «зомби», где нужно было догнать как можно больше человек. Игровой зоной считалась вся территория детского сада.

Моя первая партия закончилась, не успев начаться. Как новичка, меня быстро выбрали водящим, и толпа с визгом бросилась врассыпную. Зря они это сделали. Оказалось, что быстро бегать для меня так же естественно, как дышать. Не прошло и пяти минут, как я переловил всех до единого. В тот момент я почувствовал прилив триумфа.

Эйфория быстро сменилась разочарованием. Я бегал куда лучше них. Какой смысл продолжать, если исход предрешен? После третьей победы я просто вышел из круга. Остальным тоже стало скучно: их либо мгновенно «заражали», либо они до изнеможения пытались догнать последнего выжившего.

В конце концов я сдался. Теперь я просто часами сидел в стороне, погруженный в анализ своих снов, которые становились всё более информативными. Воспитательницы пытались навязать мне свои игры, всучивая нелепые игрушки, но я раз за разом отвергал их, сухо отвечая, что мне это неинтересно. Моя отстранённость и тяжёлый, недетский взгляд начали вызывать у них тревогу. В конце концов их беспокойство переросло в страх, и они поспешили доложить о моём «странном» поведении матери.

Сначала меня отвели к детскому врачу, затем к психиатру. После серии тестов и пустых разговоров о погоде в моем личном деле появился диагноз: «алекситимия». Вкратце – это неспособность распознавать и выражать собственные эмоции. Но это я уже прочитал в начальной школе.