— Я тебя чуть не утопил в ледяной воде… И это сработало! Чёрт возьми, сработало! Да я чуть с ума не сошёл!

— Ты спас меня, Лёва, — тихо, но четко сказал я. — Спас, понимаешь?

Он замолчал, его истерический смех оборвался. Я лежал в ледяной воде, чувствуя, как слабость накрывает меня снова. Но Лев, всё ещё пытаясь совладать с дрожью в руках и остатками паники, тем не менее сумел мобилизоваться, услышав мои слова.

— Держись, Родион, я сейчас, сейчас… — бормотал Дынников, наклонившись ко мне.

Он перегнулся через холодный чугунный борт ванны, обхватил меня под мышки и, собрав все силы, рывком помог мне выбраться наружу. Я, слабый, замерзший, можно сказать даже — одеревеневший, едва не рухнул обратно, но он удержал меня, взяв на себя всю тяжесть моего обмякшего тела.

Продолжая меня поддерживать, он схватил со стула грубое махровое полотенце и принялся судорожно, но энергично обтирать мне спину и плечи.

— П-подож-жди, — стуча зубами, произнёс я, — п-помог-ги р-разд-д-деться!

Лева принялся стаскивать с меня насквозь промокшую одежду — это далось нелегко, ткань буквально прилипала к коже. Закончив, он накинул на меня сухую простыню, висевшую на спинке стула и, подставив плечо в качестве опоры, повел меня, куда-то в полумрак институтского подвала.

Мы медленно, шаг за шагом, добрались до маленькой бытовки, прячущейся в темноте. Внутри пахло пылью и старой мебелью. Лев уложил меня на жесткий, продавленный диван, застеленный потрепанным пледом. Пружины жалобно скрипнули под моим весом.

— Лежи спокойно, не двигайся! Я ещё раз… температуру надо померить… — Его голос все ещё срывался от волнения.

Он сбегал за термометром к ванне, уже привычным движением встряхнул его и сунул мне под мышку. На этот раз его пальцы были чуть теплее и не так дрожали. Мы молча ждали результата, не глядя друг на друга. Он сидел на краю дивана, всё ещё бледный, но уже не тот совершенно потерянный человек, которым я увидел его ранее.

Наконец он извлёк градусник, поднес его к глазам и долго всматривался в тонкий столбик ртути, медленно скользя взглядом по делениям.

— Тридцать шесть и два… — Он произнес эти слова почти благоговейным шепотом, будто объявляя не медицинский факт, а божественное откровение. — Тридцать шесть и две, Родион! Кризис миновал! Теперь можно и Скорую…

— Подожди, Лев! — тормознул я его порыв. — Может и без Скорой всё обойдется. Что мы с тобой, не ученые, в конце-то концов? Да и аукнуться нам всем это может — дальнейшие опыты запретят.

— Блин, ведь действительно могут… — Задумчиво почесал он затылок.