— Знаешь, что самое паршивое? — спросила она вдруг. Не меня даже — стекло, за которым желтели осенние листья. — Читаю эти умные книжки, пытаюсь разобраться, как всё устроено, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не всё понимает? Просто делает вид, что всё понятно.
О.
Прогресс.
Наконец-то в этой голове завелись вопросы, не имеющие отношения к тому, как обойти бабушкины запреты.
— А я-то думал, ты до тридцати будешь молиться на древнюю мудрость предков.
— Ты циник.
— Я кот. Это одно и то же.
Она засмеялась и тут же осеклась. Покосилась на дверь подсобки, словно смех мог просочиться сквозь щель и навлечь на неё очередную лекцию о дисциплине.
День тянулся, как очередь в поликлинике.
Я успел подремать на прилавке, сменить прилавок на подоконник, обдумать тщетность бытия и прийти к выводу, что бытие, по крайней мере, иногда выдаёт приличные солнечные пятна.
Утро в лавке всегда начинается одинаково.
Лидия перебирает засушенные травы и кристаллы, сверяясь с гроссбухом — список заказов на сегодня уже распух от пометок. Вечером они с Агатой допоздна заряжали амулеты, а настои и сборы Лидия решила сделать с утра, до открытия, пока клиенты ещё не начали осаждать порог.
Воздух густо пропитан лавандой и чабрецом, и поверх этого плывет тот самый особенный запах — верный знак, что Лидия утром активировала амулеты.
Магия.
Смешно: обоняния у призраков быть не должно, а я чую. Для меня любая магия пахнет по-своему: любовный приворот отдаёт сладкой горечью, защитный круг — металлом и озоном, а заговор на сон — старым одеялом и молоком.
Может, это память тела, которого больше нет. Может, привычка цепляться за живое. Я не спрашиваю.
Не хочу.
Устроившись на подоконнике, я оглядел улицу.
Я собирался рассказать Лидии о вчерашнем парне. Честно собирался. Ещё ночью, пока Агата засыпала над конспектами, я прокручивал в голове её слова: силуэт у фонаря, двойная тень... Всё это следовало немедленно довести до сведения старшей ведьмы дома — по уставу, по логике и по здравому смыслу.
Но наступило утро, и логика дала трещину.
Во-первых, Агата не просила меня молчать. Она вообще ничего не просила, просто поделилась тем, что её тревожило, как делятся с тем, кто не побежит докладывать бабушке раньше времени. И если я сейчас выдам её наблюдение, что она скажет в следующий раз? Промолчит. А промолчав, полезет разбираться сама — я достаточно хорошо её знаю, чтобы не сомневаться.
Во-вторых, что я, собственно, расскажу? Что внучка увидела какого-то парня под фонарём и ей показалось, что за ним шла тень? Лидия выслушает, кивнёт, а потом спросит: «Ты сам его видел, Моррис?» И я честно отвечу: «Нет». Потому что не видел. Я дремал на подоконнике, пока Агата закрывала лавку. И тень эту я не почуял И Шурш тоже. А должен был, между прочим. Это наша работа.