Не стало победителей. Не стало сверхдержав, идеологий, экономик. Остались только острова. Острова жизни в океане смерти. А ещё бункер где-то в Уральских горах. И похожий бункер в Пенсильвании. Бывшая яхта в Средиземном море, на которой горстка выживших ловит больную рыбу. Деревня в Андах, отрезанная от мира и не знающая, что мира больше нет.
Человечество, вознесшееся к звездам и опустившееся в самые глубокие бездны океанов, было побеждено своим же собственным детищем. Оно не было уничтожено пришельцами или стихией. Оно совершило акт самоубийства, настолько быстрый и тотальный, что не успело даже его осознать.
И теперь на планете воцарилась новая эра. Эра тишины. Тишины, в которой больше не слышно гула самолетов, гудков машин, смеха детей. Тишины, нарушаемой лишь ветром, шуршащим пеплом по руинам былых столиц, да редкими выстрелами в темноте, последними судорогами умирающей цивилизации.
Они не напали первыми. Они ответили последними. И в этой фразе, ставшей их эпитафией, не было ни правых, ни виноватых. Был лишь страшный, окончательный и бесполезный итог. Тишина. Вечная, всепоглощающая тишина, в которой замерла история человечества.
Глава 9
Зрители в раю. Шесть лет спустя.
Солнце снова стояло в зените над Копакабаной, но его свет был больным, желтушным. Он не сжигал кожу жаркими поцелуями, как раньше, а лишь бессильно скользил по земле, с трудом пробиваясь сквозь вечную сероватую пелену, намертво затянувшую небо. Свет ложился на пляж тусклыми, безжизненными пятнами, не отбрасывая почти никаких теней, словно сам воздух выцвел и выгорел. Песок, когда-то ослепительное, раскаленное золото, приятно обжигавшее босые ступни, теперь был холодным и сыпучим, как пепел. И он действительно был смешан с пеплом. Тонкий, едва заметный слой серой пыли покрывал все вокруг, принесенный предательскими ветрами с севера, с тех мест, где когда-то кипела жизнь.
Океан больше не был бирюзовым. Его мутные, серо-зеленые волны двигались лениво и бесцельно, с тихим, похожим на предсмертный хрип, шелестом накатывая на берег. Они выносили не ракушки и не пену, а клубки скользких, почерневших водорослей, истачавших горький, тошнотворный запах йода и разложения. На горизонте, как и прежде, темнел вечный силуэт Сахарной головы, но теперь его поросшие склоны были обвиты тонкими, жилистыми струйками дыма. Это горели бесчисленные костры в трущобах, которые, как болезненный паразит, продолжали цепляться за каменные бока горы, даже когда сам организм-хозяин был уже мертв.
Музыка давно умерла. Никто больше не играл босса-нову. Её ритмы растворились в томленом, спертом воздухе. Никто не продавал ледяную кайпиринью в высоких бокалах, не слышно было звона льда и смеха. Исчезли загорелые туристы, исчезли их восторженные крики и щелчки фотоаппаратов. Исчезли тела, игравшие в волейбол, их упругие, сияющие мускулы скрылись под слоями грязи и рваной одежды. Лишь редкие, одинокие фигуры, сгорбленные под тяжестью нового бытия, бродили вдоль кромки воды, выискивая глазами что-то съедобное. Ценный обломок, выброшенный морем, или дохлую, вспученную рыбу, если повезет.