Девушка долго смотрела на улыбающееся, безмятежное лицо Лукаса, чувствуя у себя незнакомую теперь улыбку. Она провела пальцем по его изображению, как бы стирая пыль времени, чувствуя подушечками пальцев шероховатость бумаги. А затем, не колеблясь больше, положила фотографию на широкий бетонный парапет крыши. Девушка не прижала ее камнем. Она просто оставила ее там, легкий прямоугольник прошлого на грубой поверхности настоящего.

Ветер, вечный спутник этого мира, прилетевший с океана и пахнущий солью и тоской, сразу же подхватил хрупкий прямоугольник. Фотография кувыркнулась в воздухе, на мгновение зацепилась за выступ, а затем сорвалась и понеслась во тьму, в сторону невидимых в ночи мертвых волн. Она стала белым мотыльком, уносимым в небытие.

Лавиния смотрела ей вслед, не мигая, пока белая точка не растворилась в бархатной тьме ночи и в серой дымке у горизонта. Она не чувствовала боли или потери. Лишь странную, оглушительную пустоту, в которой зрело семя чего-то нового.

— Мы больше не зрители, — тихо, но четко сказала она в ночную, безмолвную тишину, и ее слова, казалось, повисли в воздухе, смешиваясь с шорохом ветра. — Мы те, кто строит новый рай. Даже если он будет из пепла.

Она медленно повернулась и пошла прочь от края. Силуэт её растворялся в темноте. Впереди было десять дней до прибытия гонцов. Десять дней, чтобы подготовиться к дороге. Дороге на север. К новой надежде.