Иногда она приходила на Копакабану. Совсем не ради еды. Здесь было слишком мало съестного. Она приходила сюда, как на свидание с призраком, чтобы вновь и вновь пережить самые острые моменты прошлого, посмотреть в лицо своим демонам и убедиться, что они больше не могут ее ранить. Это стал ее личным ритуалом закалки души.

В тот день, вернувшись в Ботанический сад, раздражённая и усталая, она застала у входа в их главный бункер, бывшее административное здание, мальчика-курьера. Грязный, босоногий, с большими, слишком серьезными для его лет глазами, он молча протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший и шершавый. Это была радиограмма.

Она развернула её. Короткое сообщение, набранное на старом матричном принтере, буквы расплывшиеся, местами пропечатанные не до конца:

«Сигнал с севера. Группа Флорианополис. Нашли раб. спутник. Есть изобр. Европа, мертва. Но Амазония, чисто. Возможно, база. Возвращение через 10 дней. Готовьтесь.»

Лавиния сжала листок так, что побелели пальцы, вцепившиеся в хлипкую бумагу. Она перечитала его снова. И снова. Каждое слово отдавалось в ее сознании глухим, оглушительным гулом. Сигнал с севера. Спутник. Чистая зона. Амазония. Эти понятия казались призрачными, пришедшими из другой, сказочной реальности. Впервые за шесть долгих, серых лет, прожитых как один бесконечный день скорби, в ее глазах, привыкших видеть лишь оттенки страха, отчаяния и смерти, мелькнул огонек. Хрупкий, как пламя спички на ветру, готовый погаснуть от любого дуновения, но это был огонек надежды. Не слепой веры в чудо, а твердой, осязаемой возможности.

Поздней ночью, когда коммуна погрузилась в тревожный сон, она стояла на крыше заброшенного Музея современного искусства в Нитерое. Подъем по лестницам и аварийным пролетам был частью ее регулярных тренировок. Отсюда, с этого бетонного острова, открывался вид на мертвого Левиафана, Рио-де-Жанейро. Город лежал во тьме, бездыханный и величественный в своем падении. Почти ни одного электрического огня, лишь непроглядная, бархатная чернота, изредка разрываемая бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь пелену. Только на склонах холмов, там, где раньше копошились яркие, опасные фавелы, мерцали одинокие точки костров, признаки такой же, как и она, упрямой жизни, цепляющейся за существование.

Лавиния расстегнула внутренний карман своей куртки и достала единственную вещь, которую хранила из прошлой жизни, тайком, словно стыдясь этой слабости. Маленькую, выцветшую от времени и пота фотографию, края которой истончились от постоянного прикосновения пальцев. Снимок был сделан в тот самый последний, невозвратный день на Копакабане. Она и Лукас, запечатленные в прыжке на фоне набегающей волны. Они смеющиеся, загорелые, безумно счастливые, их руки переплетены, а глаза полны ожидания будущего, которое должно было наступить всего через несколько часов, до того, как мир рухнул.