Этан подошел к ней.
— И что теперь? — тихо спросил он.
Лиза повернулась к нему. В уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки.
— Теперь — жить. Просто жить. День за днем.
Они стояли рядом на пороге своего убежища, глядя в лицо серому дню. Позади остался бункер с его страхами, безумием и выстраданной близостью. Впереди лежал огромный, пустой и опасный мир. Но они были вместе. Не избранные Богом, но избранные обстоятельствами. Не вознесенные на небеса, но выжившие на земле. Их откровение было не в Библии и не в видениях. Оно было в этом молчаливом согласии, в сплетенных пальцах, в готовности идти дальше, сквозь серые дни, к тому единственному рассвету, который имел значение. К рассвету, который они должны были найти сами.
Глава 8
Тихий Апокалипсис.
Война закончилась за сорок минут. Шумная, огненная фаза Армагеддона прошла, оставив после себя тишину. Но это не была тишина мира. Это была оглушительная тишина смерти, под покровом которой начался тихий апокалипсис. Долгая, мучительная агония отравленного мира. Солнце, закрытое сажей и пылью, превратилось в тусклый, едва различимый диск на сером небе. Началась ядерная зима.
То, что осталось. Восточное побережье. Сутки спустя.
Тишина легла на восточное побережье пепельной завесой. Война длилась меньше часа, но её эхо уже не стихало. Оно пульсировало в воздухе, в земле, в каждой капле дождя, что медленно стекала по обугленным остовам небоскрёбов. Сутки назад небо над Атлантикой разорвало ослепительное зарево. Сначала, вспышки над Нью-Йорком, Филадельфией, Вашингтоном, потом, глухой, нарастающий гул подводного удара. Цунами не являлось легендой. Оно смыло всё живое от Атлантик-Сити до Норфолка, оставив после себя лишь ил, обломки и странную, маслянистую пену, светящуюся в темноте тусклым зеленоватым светом.
Дороги превратились в трещины на поверхности мёртвой земли. Машины стояли, как застывшие насекомые. Стёкла их оплавились, кузова покрылись ржавчиной за считанные часы, радиация ускоряла распад всего, что когда-то было живым или сделано человеком.
Ни птиц, ни насекомых, ни даже ветра. Лишь тяжёлый, влажный воздух, пропитанный запахом соли и чего-то сладковато-тошнотворного, будто горели пластик и плоть одновременно. Впрочем, так и было на самом деле.
Где-то на севере, за завесой тумана, дымились руины Indian Point. Станция, закрытой ещё до войны, но всё равно не уцелевшей. Южнее, в Мэриленде, Calvert Cliffs молчала, погребённая под слоем радиоактивного ила. В Нью-Джерси, у затопленных берегов Делавэра, бетонные корпуса Salem и Hope Creek торчали из воды, как надгробья. Их реакторы, лишённые питания, уже начали расплавляться, но никто не слышал тревожных сигналов. Операторы погибли в первые минуты, а спасательных команд больше не существовало.