— А, может… Он случайно не воспитывался в вашем детском доме? Может, среди воспитанников…

Я осекся. Судя по невероятному долгожительству Палыча, этот старичок вполне мог оказаться ровесником погибшего ветеринара. Или, может, даже младше. В любом случае, из того, что мне стало известно в разговоре с директором «Лимпопо», старичок Степаныч никак не мог работать в то время, когда Митрич был ребенком. Если только…

Если сам сторож не воспитывался тогда в приюте. В этом случае он вполне мог помнить…

Но Степаныч покачал головой:

— В нашем приюте? Не знаю. Не слышал ничего такого, а я тут сторожем лет пятнадцать. Говорил уже? Ну, так вот. Сколько их мимо меня прошло — и воспитателей и детишек! Девочка была Литвинова. Арина. Ее удочерили еще года три назад. Редкий случай, радовались очень, так повезло. Персонал, конечно, не ребятишки.

Степаныч вдруг подмигнул.

— Дети не радовались, а завидовали, а это совсем иное дело. И поверьте мне, в детском доме белой зависти не водится. Зависть тут чернющая, да и как иначе?

— А почему — редкий случай? — вспомнил я.

Тут Артур задергался и что-то эмоционально замычал.

— Ну, подожди, подожди, — Степаныч успокаивающе погладил громилу по голове своей сухонькой ручкой. — Артур хороший, Артур не завидует…

И тот сразу успокоился, словно кот подставляя макушку под ладонь старика. Казалось, даже замурчал.

— Вот же — вымахал, а ласку так любит! — покачал головой Степыч, продолжая наглаживать взъерошенную гриву олигофрена. — Ну, вот представь — тебя выбросили, как ненужный хлам. А кого-то, такого же как и ты, вдруг кто-то поднял, отмыл, любить стал. Разве справедливо?

Он покачал головой:

— Я их очень понимаю. Несправедливо: когда все на равных несчастны, а кто-то без всяких заслуг случайно становится любимчиком судьбы. Как и во взрослой жизни. Не любят, когда человеку просто везет. Ни за какие заслуги.

— А эту девочку… Литвинову… кто удочерил? — вдруг родственница она Митричу?

— Не в курсе, — покачал головой Степыч. — Они из другого города приехали. Сразу ее и увезли. Может, кому она письма и писала, но навряд ли. Обычно усыновленные ребятишки сразу общение прекращают. Рвут старые связи, чтобы ничего не напоминало о прошлом. Так ты чай-то будешь?

Наверное, нужно было отказаться, но вдруг дико захотелось сушек с вареньем. Я вспомнил, что не успел поужинать сегодня, и всю ночь не спал, а дело уже близиться к рассвету. Ну и сказал, что с удовольствием.

Степыч под пристальным взглядом «Артурки» налил мне черного густого чая, подвинул плошку с сушками:

— А ты не зыркай так, — сторож погрозил Макарову пальцем. — Жадничать не хорошо. Да я тебе еще подсыплю, у меня вон — целый пакет есть.