Да и высота, опять же… не летают так высоко живые существа. Нет здесь для них пригодных условий.
Но, слава Творцу и его Замыслу, не длится ничего вечно. Не стал исключением и этот перелёт. Да и… если уж быть честным и положить руку на сердце, не таким уж и ужасным он вышел. Ведь гитара-то моя была со мной. И целых восемнадцать пар свободных «свежих» ушей в наличии, обладателям которых, как и мне — скучно… А песен я теперь уже много знаю.
Рамштайн, правда, исполнять не стал. Во-первых, и без Рамштайна в моём репертуаре хороших русскоязычных произведений хватает. Во-вторых, для Рамштайна одной только гитары, даже такой, Артефактной, как у меня, недостаточно. Нельзя их песни упрощать, от этого всё впечатление теряется. Ну и в-третьих: я ещё помнил свой недавний кураж — рисковать рецидивом не хотелось. Да и… сон в руку. Та сцена с матерящимся Кайзером — не хватало мне повторения с матерящейся Катериной. И правда ведь: наружу вышвырнет, под горячую руку.
Так что, всё было цивильно, чинно, благородно. Хоть, немножко похулиганить я себе позволил: «Здесь лапы у елей дрожат на ветру» исполнил. И постарался сделать это настолько проникновенно, насколько вообще мог. Получилось — Мари под моим взглядом покраснела. И глаза опустила. А потом вспыхнула, вздёрнула подбородок и отвернулась, показательно меня игнорируя весь оставшийся день.
Да — Борятинская летела с нами, куда бы она делась!
А ещё… я пел и те песни, что были написаны под женский голос… женским голосом. Я ведь говорил уже, что возможности моего голосового аппарата очень расширились за последние полгода? Говорил. Но, видимо, недостаточно красноречиво. Так вот: они ОЧЕНЬ расширились. Я теперь, при желании и некоторой недолгой, и не очень сложной предварительной подготовке, могу имитировать и женский голос… любой женский голос. В том числе и Алинин. Дар Воды рулит!
Но какие глаза были у моих невольных зрителей, когда после отзвучавших стартовых аккордов, я взял и запел Алининым голосом «А по тёмным улицам гуляет дождь»! Какие глаза… просто отрада моего сердца! Вознаграждение за все мои труды и бесконечные срывы голосовых складок на занятиях вокалом… Не зря я трудился, напрягался и терпел боль! Не зря! О! Это меня ещё сама Алина не слышала! Ху-ху-ху-ху… *коварно потирая руки в предвкушении*.
«Трансперсидский канал» — это, всё-таки, нечто невероятное! Впечатляющее и поражающее воображение. Ста пятидесятиметровая щель-прорезь в уходящих вверх, к облакам, словно прямо в небесную твердь упирающихся каменных стенах. Стоя внизу, у подножия этих стен и подняв голову вверх, видишь лишь тоненькую полосочку неба над собой. Очень-очень далёкую и непостижимо яркую. Там — в вышине. А здесь, внизу: тень, мрак и холод. Вечные тень, мрак и холод. Солнце, если и заглядывает сюда, то только на какие-то жалкие несколько минут в самый-самый яркий полдень. Во всё остальное время, его лучи обрываются где-то там, невозможно высоко над головой. Дорога, уходящая в Ад… Точнее, в Ниффельхейм — ад тёмный ледяной Скандинавский, Христианский Ад для этого места слишком огненный и жаркий. Нет здесь огня. И нет света… естественного. Только искусственный, мёртвый свет прожекторов.