А дальше смачный, от всей души, плевок под ноги, в сторону закрывшейся двери, и уверенный сильный шаг вперёд, прочь от этого абстрактного дома.
А дальше… ну, красные фонари в реальном квартале борделей Персидской столицы я в живую уже видел. Точно так же, как и витрины этих замечательных заведений в этом квартале. Много там было красивых девушек.
Показать их всех, слегка изменив им внешность и приукрасив — тоже не сложно.
— 'Но хватит врать и всё время хитрить,
Здесь всё за деньги несложно купить.
Какая грязь, какая власть и как приятно в эту грязь упасть,
Послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой…' — а на экране крутился я… или мир вокруг меня? Мир, состоявший из этих самых витрин, и этих самых девушек… И падение. Падение на кровать. Огромную, застеленную алым постельным бельём, кровать. Настоящий «траходром». Падение и… провал сквозь поверхность этой самой кровати, оказавшейся не шёлком, а жирной, липкой, густой грязью. Того самого красного цвета.
Вот только лицо моё при этом не изображало отвращения. Наоборот: острый хищный взгляд лихорадочно блестящих глаз, изломанные не менее хищной улыбкой губы. И красная, как кровь, грязь, которая размазывается по моему лицу рукой…
Честно говоря, самого передёрнуло от того, насколько гротескный, угрожающий, страшный и отвратный образ получился. Но я пел.
И я не остановился. И образ показался мне ещё не завершённым до конца. И новое движение руки, стирающее-размазывающее алую грязь по лицу, сдирает с него вместе с этой грязью кожу, обнажая что-то ещё агрессивней, злобней, отвратительней и порочней. Вот только, вся фишка оказывалась в том, что лицо под содранной кожей оказывалось тем же самым, моим. Только по-настоящему страшным. И грязь уже точно была кровавой…
Может, и переборщил. Может, не стоило настолько гипертрофировать, утрировать и гиперболизировать. Может быть. Но мне было плевать. Мне реально хотелось в тот момент содрать с себя лицо. Содрать, получить свободу… дать себе свободу. Ну и копившееся все месяцы моего пребывания в этом мире раздражение никуда не девалось. Пацифизм пацифизмом, умиротворение умиротворением, принятие принятием… но разорвать в клочки, растерзать, превратить в кровавый фарш всех тех, кто… очень хотелось.
Думаю, не стоит и напоминать о моих проблемах с головой и случае в Берлинском госпитале, где моя отвратительная сторона-таки прорвалась наружу…
— 'Вокруг — живой товар, в сердцах — мороз, в глазах — пожар.
Я выбрал ту, что выше всех, мой маневр имел большой успех в доме сладостных утех…' — а после этого меня уже вовсе несло. Последние тормоза слетели. Уже на всё плевать стало, кроме песни. На всё и на всех.