Она снова не ответила, только сильнее прикусила губу и ниже опустила голову.
— А ждать будешь? — совсем тихо спросил я.
Видимо, передавил, так как она вскинулась и вспыхнула, но встретившись со мной взглядом… не смогла ничего, из того, что уже заготовила, ответить. Только покраснела и вновь опустила взгляд, отвернув в сторону голову.
— Наша помолвка расторгнута, — выдала она, отделавшись этой фразой, прикрывшись ей от меня, словно щитом. Не ответила на прямой заданный вопрос. — Отец приехал за мной.
Повисла гнетущая тишина. Только лёгкий ветерок, который постоянно гулял в этой гигантской каменной трубе, слегка гудел в ушах, каждый раз, как колыхал её светлые локоны.
— Ты меня бросаешь. Опять… — не сдержался и произнёс я. Хотя, наверное, как «сильный и гордый мужчина», как «Альфа-самец», не должен был такого говорить. Хотя… логично — ведь настоящих Альфа-самцов и не бросают. Но мне было больно. Юре во мне было больно. Его сердце, а значит, и наше с ним общее сердце, просто истекало кровью от того, что происходило. Ведь, она, та, кого Юра любил, снова бросала его. И даже хуже, чем в прошлый раз, когда она бросала его, оставляя продолжать жить за пределами их Аристократического круга. Оставляла жить. Без неё, но жить. Сейчас же…
Сейчас она оставляла Юру умирать.
Она не могла, ей не откуда было знать, что я, по сути своей, бессмертен. Что, это не я здесь буду умирать, а все те, кто придут за мной. Пусть, кто-то не с первого раза, и даже не с десятого, но все.
Она не могла знать. Она и не знала. Поэтому именно оставляла, именно умирать. И, ладно бы, она сейчас сказала, что не может противиться решению отца, но будет меня ждать, предупредила бы, попросила бежать. Сказала бы, что не может мне помочь (а она действительно не может помочь), поэтому вынуждена уйти, что ей приходится это делать, да хоть руки бы коснулась. Взяла бы мою руку двумя своими… Да хоть что-нибудь бы сказала в этом ключе! Хоть что-нибудь!
Но нет. Она сказала другое.
— Ты сам виноват! — вспыхнула она, повернувшись ко мне всем телом и даже уперев мне в грудь указательный палец. — Ты сам говорил, что будешь требовать расторжения этой помолвки! Что отец и Император тебе не указ! Ты сам виноват!.. Ты! Сам виноват! Ты притащил эту свою патаскуху-простолюдинку! Ты сам везде её с собой таскал! Ты пел ей песни на всю страну и признавался в любви! Ты опозорил меня! Ты всё время меня позорил! Ты издевался надо мной в своих песнях! Особенно, в этом проклятом Берлине! Снова и снова! Ты…
— Я понял тебя, — мрачно прервал поток её обвинений я. — Иди. Ты права — ты свободна, а я сам виноват, что не понял всего раньше.