Было любопытство к умной зверушке, которая умеет показывать фокусы.

«Я для нее не человек, — сказал я себе почти равнодушно. — Не мужчина. Не равный. Существо, которое забавно говорит».

В девяносто шестом такие барышни — другого, конечно, помола — клеились ко мне. А я выбирал, какую мне до утра оставить, а какую отослать. Сейчас она клеится, чтобы потом подругам рассказать, как говорила с дикарем и дикарь ее не укусил.

«И ничего я с этим не сделаю. Ни деньгами, ни пулями. Это в ее крови сидит — что я не ее сорта».

Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:

— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца… Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?

Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.

Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.

Я перекрыл этот голос.

Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.

— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.

— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень… поэтично.

Поэтично.

Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.

Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.

Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.

Звягинцева среди них я не заметил.

Это были другие.

Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.

Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.

— Господин Тропарев. Я надеюсь, мы еще поговорим.

И уплыла к своим — к пальмовой кадке. Прижала веер к губам и что-то быстро зашептала подругам.

А я остался стоять.

К колонне подошли трое и встали полукругом. Не вплотную, а в трех шагах. Но так, что отступать мне было некуда: за спиной колонна, по бокам они.

Вожак был длинный, тощий, с щегольской черной бородкой клинышком. Один из его спутников — пониже, плотный, с круглыми щеками. Третий держался чуть позади, как и положено пристяжному.

Бородатый посмотрел на меня и медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Демонстративно. Будто давая понять: уже расслабился, все неформально.

И так же нарочито, как и предыдущие, громко заговорил: