Старая, голландская. Высокая, до самого потолка, выложенная синими и белыми изразцами с пасторальными сценами — пастушки, овцы, ангелочки с лентами. От печи тянуло сухим, ровным жаром.

Перед ней стояло кресло.

Высокое, тяжелое, с резными подлокотниками. На сиденье — подушка темно-вишневого бархата. В кресле — фигура.

Княгиня.

Маленькая, сухая. В черном платье из плотного матового шелка — без украшений, без узоров. Только у самого горла поднимался высокий белый кружевной воротник, прикрывавший шею до подбородка. Седые волосе ее были тщательно убраны, ни единой выбившейся прядки. Руки сложены на коленях — тонкие, в выступающих венах, с одним крупным перстнем на безымянном пальце правой. Камень в перстне — темно-зеленый, мутный.

Я скользнул взглядом по лицу — желтое. Прозрачная, натянутая кожа, как старая бумага. Морщины не глубокие, а мелкие — паутина, в которой видны все жилки. Губы тонкие, поджатые.

Глаза.

Я застыл.

Глаза у нее были не старые. Светло-серые, ясные, без слезной пелены и без той замутненности, что обычно бывает у людей за восемьдесят. Молодые глаза.

И они смотрели прямо на меня.

Анна Францевна остановилась за три шага от кресла.

И поклонилась, а следом и я. Выпрямился.

Княгиня молчала.

Я задержал взгляд на ее плечах. Не поднимал.

Тишина растянулась. Где-то в стороне продолжал гудеть зал. Пахло лавандой и пудрой — от нее, от княгини.

Пять секунд. Семь. Десять.

Она меня изучала.

«Не моргать, — мысленно повторил я себе. — Не дергаться».

— Поднимите глаза, юноша.

Голос был сухой, ровный. Не приказ. Но и не просьба.

Я повиновался.

И встретил ее взгляд.

В этих глазах не было ни любопытства, ни презрения, ни доброты, одна только оценка — холодная, четкая, спокойная. Как у мясника на туше. Не злая. Просто взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и не находить в них ничего нового для себя.

— Так это вы, юноша, спасли в метель младенца.

Голос ее был тих. Но он шел прямо мне в голову. У старых это бывает.

— Так получилось, ваше сиятельство.

Княгиня помолчала. Чуть наклонила голову.

— Так получилось, — повторила она медленно, словно пробуя ответ на вкус. — Хороший ответ. Скромный.

Перевела взгляд на Анну Францевну. Несколько секунд смотрела без выражения, пока моя благодетельница стояла, опустив глаза. Я скосил взгляд — и увидел, как у нее дрогнули пальцы. Едва заметно. Перчатка чуть смялась на сжатом кулаке.

Княгиня снова повернулась ко мне.

— Запомните, юноша. Общество не любит тех, кто слишком много делает руками. Делать должны руки слуг. Думать — голова господина. Запомнили?