Я пристроился у стойки, чувствуя себя новичком. Стена с плакатами и краниками, торчащими из стены, давала мне широчайший выбор: «Московское», «Ячменный колос», «Славянское», ну и, конечно же, «Жигулёвское»…

И я выбрал «Московское», решив пойти сегодня по всем доступным сортам — как первый раз, и, заплатив 22 копейки, тут же отпил из налитой тары, собирая губами пену, норовящую сбежать от меня на пол. Оно было чуть игристым и наполняющим мой внутренний мир теплом, в целом идеальным для летнего вечера в пивной с врагами народа.

— Вон столик освободился, — указал Сенсей в угол, — Занимай!

Это была его первая команда мне — отлично, подыграем. И я, кивнув, пошёл туда. Упав на деревянную табуретку, какие делают на трудах советские дети, непонятно зачем, правда, но всё лучше, чем биты, которые начнут точить школьники после наступления «счастливых» 90-х.

Бандиты присоединились ко мне уже с наполненными кружками, и мы ещё раз стукнулись стеклом о стекло:

— Ну, за рабочий класс! — широко улыбнулся Сэмпай.

Я снова отпил, ощущая себя Есениным, только нахватает проституток, которым нужно, или можно читать стихи.

— Что, как тебе? — спросил у меня Тула.

— Место, или пиво? — уточнил я.

— Всё вместе!

— Уютненько, — кивнул я, отпивая снова.

И тут сквозь толпу к небольшому свободному пространству у стены стал пробираться патлатый парень, а с ним девушка… Оба лет двадцати пяти, в простой одежде, у парня была гитара в руках. Уверенным движением он подключил её шнуром с «джеком» к небольшому комбику, стоящему у стены, типа колонки, только размером с табуретку, наверное, ещё ламповому. Раздался лёгкий свист. В его руках была акустика, на «барабане» которой располагались круглые пьезосниматели, на что они крепились, я представить себе не мог, но именно они отвечали за звук. Девушка же достала из закутка микрофонную стойку и принесла парню стул, а на стойку был «поставлен» и тут же примотан синей изолентой беленький и прямоугольно-кубический микрофон. И вот прозвучал пробный аккорд, на удивление чистый, даже странно.

Тишина наступила сама собой. Даже доминошники отвлеклись. Бармен лишь бровью повёл — для него музыкант не был новостью, а скорее заготовленной фишкой. Знали о живой музыке и адепты Кобры, иначе не привели бы меня сюда. Мало ли в Саратове пивных?

Зазвучала гитара, а губы патлатого паренька выдавали первые слова:

Двести лет цыганка мне жизни нагадала,

Жизни чашу полную, сытость без хлопот.

Но благодати двести лет, ах, как же это мало,

Нагадала б ты мне лучше счастья хоть на год.

— Слыш, Саш? А не этих ты в парке разогнал? — вдруг спросил меня Тула.