— Что это за место? — Арон еще раз оглядел пустую равнину.

— Думаю, мы внутри самого Древа, — сказал Уррий. — И где-то здесь находится нужное нам место. Просто пойдем вперед, и, если Древо захочет вывести нас к нему, оно выведет.

Прежде Арон совсем иначе представлял внутренность Древа: что-то, похожее на волокна древесины, на жилы тягучих соков, поднимающихся сквозь древесную плоть, которая состоит из бесчисленных годовых колец. Так что мир с нормальной землей и почти нормальным небом нравился ему куда больше.

— Древо разумное?

Уррий пожал плечами.

— В такой же мере, в какой разумен Хаос.

Звучало это так, будто Уррий и сам толком не знал.

Арон попробовал призвать магию, но она не откликнулась. Впрочем, он хотя бы начал ощущать свое эррэ. Уже прогресс — потому что после появления созданий Хаоса эррэ не ощущалось вообще.

Сейчас в его распоряжении был только лед. Именно так, как он сказал Уррию — будто часть его тела. Если магию приходилось призывать, используя Дар, если магия работала только когда резерв был полон, то со льдом было иначе. Не нужно ведь совершать мысленное усилие, чтобы шагнуть, повернуть голову, щелкнуть пальцами. Арону казалось, будто он получил дополнительное чувство, которого был лишен с рождения и даже не подозревал об этом. Будто он был глухим в стране глухих, и вдруг начал слышать, слепым в стране слепых, и прозрел…

Они пошли вперед без какой-либо цели, просто шагали туда, куда несли их ноги. Земля, покрытая жухлой травой, скоро сменилась на полностью бесплодную землю.

А потом Арон остановился — и рядом встал Уррий. Поверхность перед ними изменилась опять. Теперь впереди лежало замерзшее озеро. Но толщина его льда казалась разной — где-то он был бледно-голубым, плотным, уходящим на глубину, а где-то грязновато-темным, истонченным, — эти темные места смотрелись как уродливые проплешины.

Уррий повел головой, будто прислушиваясь к чему-то, и уверенно прошел к ближайшей из темных проплешин. Там он опустился на одно колено, прижал ладонь ко льду и закрыл глаза, хотя глазные яблоки продолжали двигаться под веками. Должно быть, Уррий видел что-то внутренним взором, и обычное зрение при этом мешало.

Потом кожа на его лице зашевелилась, но не так, как бывает от мимических движений. Она словно вспучилась, и под ее тонким слоем проступил рисунок чешуи — на щеках, на лбу, на подбородке. Такой же рисунок проявился на тыльной стороне его ладони, лежавшей на льду, и на тыльной стороне пальцев. Именно там чешуйки прорвали кожу — крови при этом не выступило, — вылезли наружу, соскользнули на лед и вонзились в него. Несколько мгновений ничего не происходило, потом Уррий вздрогнул всем телом и открыл глаза. Из человеческих, темно-карих, они превратились в золотые, с узким змеиным зрачком.