Потом унсар повернулся к Арону и жестом указал на странные Врата. И Мэа-таэлю на мгновение показалось, что Арон не выдержит, его мнимое послушание исчезнет, и… Но нет, маг сдержался и сейчас, только глаза посветлели — будто на мгновение покрылись ледяной коркой — и вернулись в норму.
Арон шагнул внутрь Врат первым, унсар последовал за ним, Врата полыхнули серебром и исчезли.
Мэа-таэль остался в степи один.
Глава 4
Кормили здесь сытно. Это был единственный положительный момент, который Истен смог найти в своем заключении. Хотя нет, все же не единственный. Вторым положительным моментом было то, что в камере Истен оказался один — работорговцы решили, что помещать обычного человека с оборотнями не стоит. Боялись, что те его загрызут, а они потеряют доход от его продажи? Вероятно. Но, так или иначе, Истен сидел в камере один — до сегодняшнего дня.
Сегодня ключ заскрипел в замке двери в непривычное время, а потом на пороге появилось двое стражников. Истен понятия не имел, были то Дэлун Шогг или же обычные люди, нанятые охранять пленников. В руках один из стражников нес ребенка, мальчика лет десяти, по всей видимости находящегося без сознания. Положив ребенка на солому, толстый слой которой покрывал пол камеры, стражник повернулся к Истену.
— Ты имперец, — сказал на ломаном киранском. — Он тоже имперец. — И, сочтя на этом свою миссию выполненной, вышел за дверь.
Истен посмотрел на ребенка. Вернее, в первую очередь посмотрел на его шею. Там был точно такой же ошейник, как и на самом Истене. Маленький маг, значит.
В камере всегда было сумрачно. Кроме ночного времени, конечно, ночью было просто темно. Днем свет попадал внутрь через окно у самого потолка, такое узкое, что его не позаботились даже забить решеткой — все равно пролезть сквозь него было невозможно. Но и в сумраке было видно, что одет ребенок как кочевник, а не как имперец. Но только одет. Его волосы в многочисленные косы, характерные для кочевников, заплетены не были — может быть оттого, что были для этого недостаточно длинные.
Присев рядом, Истен повернул ребенка, все еще не пришедшего в сознание, так, чтобы на его лицо падало больше света. Черты лица были типичны для имперца, а еще они показались Истену знакомыми.
Приводить ребенка в сознание Истен не стал, просто сел рядом, глядя на него и пытаясь вспомнить.
Что-то, связанное со столицей.
Что-то из того времени, когда отец еще был жив.
Но что?
Откуда Истен знал этого мальчика?
Тысячи лиц, тысячи имен — или даже десятки тысяч. Истен был обязан иметь хорошую память, обязан был знать их всех. Сейчас это, конечно, не имело значения, но, все же, других занятий тут, в камере не было.