Арон остановил сердце старосты — это заняло меньше мгновения — и тут же пронзил его тело Нитями, поднимая, используя для этого собственную Силу.

За последние годы Арон считанные разы пользовался некромантией, и только когда другие виды магии не могли дать ему того, что требовалось. И ни разу с тех пор, как он перестал быть учеником Вечного, Арон не приносил людей в жертву. Не потому, что жалел — многие более чем заслуживали смерти. А потому, что не хотел вновь испытывать то фальшивое ощущение всемогущества.

А еще при каждом использовании Мертвого Искусства ему казалось, будто часть его магии, часть его эррэ, сама тянется, сама желает провести жертвоприношение. Будто бы у магии обнаружился собственный разум и собственные чувства. Арон понимал, что это было самообманом, что на самом деле он сам очень хотел вернуть то полное единение со стихиями.

«Собери всех селян на главной площади», — мысленно приказал Арон старосте, одновременно убирая магию Воздуха, все еще держащую его ноги. Свежие мертвецы сохраняли все свои функции, сохраняли механическую память и привычное поведение — вряд ли кто-то из деревенских успеет заметить, что со старостой что-то не так. — «Сообщи им, что пришло важное сообщение из столицы, которое все должны услышать».

* * *

Столько знакомых лиц. У многих из них Арон даже помнил имена. Помнил, как они выглядели, мечась в лихорадке. Лица, сейчас полные радостного предвкушения, — как и староста, они все ждали, что их деревне наконец дадут статус города, а с тем придут и права горожан, и деньги…

Арон улыбнулся — и только те, кто стоял совсем близко, могли бы заметить, что улыбка получилась кривой. Он вышел из дома старосты вслед за поднятым им мертвецом и теперь молча стоял, рассматривая людей. Что ж, награды в пять таланов на семью им не досталось, но семь лет освобождения от налогов Арон вполне мог им обеспечить — именно столько по закону империи давалось селянам-погорельцам.

Это будет справедливо, это будет даже милосердно: они хотели сжечь его заживо, он тоже сожжет — но не их самих, а всего лишь их дома. Урок для них — и для всех остальных, кто только подумает о том, чтобы его предать.

Арон вскинул руки, накрывая воздушными щитами всю площадь и часть домов за ее пределами, где тоже стояли люди. Теперь уйти отсюда они смогут только по его воле. Следующее движение — и все лицедейские трюки ушли. Теперь он вновь выглядел собой — таким, каким селяне могли его помнить. И помнили.

Лица, теряющие улыбки.

Встревоженный шепот, волной растекающийся по толпе.

Арон не говорил ничего. Ждал. Что они скажут? Что сделают? Он хотел знать. Он еще мог изменить свое решение — в худшую или в лучшую сторону.