Приходящая служанка на прощанье разразилась длинной сбивчивой речью, как ей жалко нас с мамой. Жалость жалостью, но об уборке она не заикнулась, сразу шмыгнула за дверь. Наверное, за этот месяц ей не уплачено и она прекрасно понимает, что платить некому. Значит, придётся наводить порядок самой. Но не сегодня, сегодня я не рискнула бы здесь остаться ни в одиночестве, ни в компании: слишком страшно находиться там, куда незаметно проникают и незаметно уходят.
В комнате, когда-то бывшей моей, пух из вспоротой подушки вздымался в воздух при каждом движении. Хороший пух, качественный. И наверняка сны на этой подушке были очень хорошие и интересные. И я их непременно записывала. В дневник. Которого я пока не нашла. Из бумажных изданий здесь были видны лишь безжалостно распотрошённые книги: книжный блок — отдельно, иной раз даже по листочкам, корешок — отдельно. Урядник даже сказал, что у него создалось впечатление, что некто здесь развлекался, стараясь нанести как можно больше ущерба, а вовсе не искал ценности. Ценности-то все остались на месте.
Оленька сложила в шкатулку с мамиными украшениями найденные деньги и стояла, прижав её к груди, словно боялась: отставь в сторону — умыкнут и это.
— И всё-таки, что они искали? — спросила она.
— Какие-то документы, — предположила я.
— Почему ты так думаешь?
— Книги разодраны, словно что-то искали внутри и под переплётом. И бумаги разбросаны так, словно их просматривали, — пояснил за меня Николай. — Барышни, на сегодня розыскной деятельности хватит. Поедемте к нам?
— Лиза что-то хотела взять, — вспомнила Оленька. — Одежду, наверное?
— Нет, — чуть помедлив, ответила я. — Одежду забрать тоже можно было бы, не будь она теперь безнадёжно испорчена, но я хотела осмотреться, вдруг знакомые стены вернут хоть часть памяти.
— И?
— И ничего. Оля, я вела дневник?
— Конечно. Если не вести дневник, то оценку за поведение снижают. Твой сгорел, так мы же тебе новый купили.
— Я не про ученический. Про личный. Была у меня какая-нибудь тетрадь, в которую я записывала всё, что меня волнует?
— Да, — обрадованно закивала она. — Тебе Томка там такие акварельные рисунки рисовала, что ах.
— Томка? — Я чуть поднапрягла память. — Яцкевич?
— Да, — радостно согласилась Оленька. — Она у нас в классе лучше всех рисует.
Я огляделась, но ничего похожего на рукописную книжечку с иллюстрациями одноклассницы не увидела.
— И как он выглядел?
— Кто? — удивилась Оленька. — Тот реалист, кто за тобой на последнем балу ухаживал? Высокий, симпатичный, глаза зелёные. У их семьи крупный кожевенный завод.