— Обучаться надо всему, но я не слышал, чтобы у водителей были какие-то особые права, — проворчал Владимир Викентьевич.
— Особых прав и не должно быть, скорее, обязанности, — ответила я, недоумевая, откуда у меня вообще возникла высказанная мысль. — Любое транспортное средство представляет опасность.
— Опасность может представлять что угодно. Особенно недоученный маг.
Намёк в его словах был достаточно явным для того, чтобы я наконец оторвалась от наблюдения за почти уехавшей машиной и занялась тем, чему мы и планировали посвятить этот вечер, — магией. А именно: отработкой самых простых приёмов. Но простые-то они простые, а вымотали меня так, что я еле доползла до кровати и рухнула в сон, едва успев раздеться и подумав, что срочно нужно выучить плетение, позволяющее быстро восстанавливаться.
Разумеется, в гимназию на следующее утро я не пошла. Похороны организовывала контора, в которой работала мама. Я так и не узнала её название, даже на табличку не посмотрела, когда мы приехали туда с Владимиром Викентьевичем. Впрочем, не так это и важно.
Людей было много. В глазах рябило от обилия незнакомых лиц, пришедших попрощаться с умершей. Из родственников была только я. Странно, но я так и не спросила у Владимира Викентьевича, есть ли у меня кто-то со стороны мамы. Как-то само собой подразумевалось, что если позаботиться обо мне могли только Рысьины, то, значит, Седых не осталось. Но сейчас не время было уточнять. Ко мне подходили со словами соболезнования, пустыми и бессмысленными перед лицом смерти. Атмосфера была настолько давящей, что голова закружилась и я ухватилась за Владимира Викентьевича, чтобы не упасть.
— Елизавета Дмитриевна, вам нехорошо? — обеспокоенно спросил он и почти тут же положил свою руку на мою, используя целительское плетение. — Почему вы не сказали раньше?
Стало легче, но ненадолго, потому что подошёл важный военный и забасил, что они сочувствуют моему горю, и не просто сочувствуют, а непременно все расследуют и отомстят.
— Ваше высокоблагородие, месть — дело хорошее, — заметил Владимир Викентьевич, — но вы бы лучше подумали, как помочь сироте.
— Да, я слышал, что Рысьины от Елизаветы Дмитриевны отказались, — чуть поморщился тот от разговора, явно ему неприятного. — Смотрю, и здесь от них никого? Некрасиво с их стороны, ох как некрасиво.
Он покачал головой, этак укоризненно покачал, изящно уйдя с темы помощи сироте на тему её неблагородных родственников. Но радовался своему изяществу он зря: Владимира Викентьевича отвлечь было не так-то просто.
— Совершенно с вами согласен, Ваше высокоблагородие. Но вернёмся к вопросу помощи Елизавете Дмитриевне. Всё же убийство её матери напрямую связано с вашей работой.