Такое настроение, наверное, было у всех — кроме тройки снайперов со «столярками» на клиросе. Руки преторианцев были тверды, глаз — верен, а убеждения — незыблемы. Если какая-то курва покусится на помазанника Божия — пусть даже и в церкви — то эта курва отправиться в ад. Враг Императора — враг Божий, такая простая логика. На то они и преторианцы!

Но вообще за безопасность Императора я почти не волновался: местные пребывали в состоянии перманентной экзальтации, и револьвер в кармане моего вычищенного и выглаженного хаки был готов к стрельбе. И позиция у меня — самая подходящая. Я выполнял роль шафера и держал над царственной головой своего сюзерена исключительно увесистый золотой венец. Какого рожна они не использовали латунный или медный с позолотой? Эта вычурная корона весила, наверное, больше фунта, и моя рука уже готова была хряпнуть его прямо на августейшую макушку!

Церемония проходила в полном соответствии с церковными традициями, и я с интересом слушал и участвовал — мне самому предстояло нечто подобное, пусть и гораздо менее вычурное. И невеста — Шемаханская царица — казалась существом сказочным в своем летящем белом платье, фате с вуалью и в серебряных туфельках.

«Черевички!» — вспомнил я и улыбнулся. Размерчик-то был подходящий!

Император, конечно, тоже сиял и обаял всех вокруг своим величием и статью. Местные портные в короткий срок стачали ему что-то вроде лейб-гвардейского мундира, а кто-то из преторианцев поделился нашивками с имперскими гербом и черепом с костями, конечно… Обряд велся на шемаханском языке, но я примерно представлял себе, что сейчас говорит убеленный сединами католикос, обращаясь по очереди к новобрачным:

— Имеешь ли ты намерение доброе и непринужденное и твердое желание взять себе в жену деву эту, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче! — гремел голос Императора.

— Имеешь ли ты намерение доброе и непринужденное и твердое желание взять себе в мужья юношу этого, которого здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче… — Ясмин явно нервничала намного больше, слова эти звенели колокольчиком и отражались от храмового свода.

Снова звучал грегорианский хор — чуждый имперскому уху, но прекрасный в своей аскетичной торжественности.

— … Возложил Ты на главы их венцы из драгоценных камней, жизни они просили у Тебя, и Ты дал им. Ибо дашь им благословение во век века, возвеселишь их радостью пред лицом Твоим!..

Когда мы три раза обходили аналой, я думал, что рука у меня точно отвалится, и прикидывал, кого мог бы пригласить шафером на свою свадьбу — желательно какого-нибудь верзилу, очень высокого парня, чтобы ему не пришлось страдать так же, как мне. Императора-то нашего Боженька ростом не обидел!